В холод

Глава 10

Рейхар

Третий день экспедиции

Ледяные пустоши

Облачно, порывистый ветер

Первым за всю нашу вылазку добрым знаком стал ветер, благодаря которому я легко набрал высоту. Я распластал на ветру черные механические крылья, обнимая безмерную белизну под ними, и приготовился к длительному перелету. Мне суждено отдать ему последние силы, какие только остались в моем теле. И Луна предала меня.

В воздухе я, будучи не в силах повлиять на собственную ипостась, обернулся механоидом и полетел вниз. Раскинув руки и ноги, я принялся тормозить о воздух, как только возможно, снова и снова предпринимая попытки обернуться назад. Луна простила меня, и я сменил ипостась, уйдя вверх почти от самой земли, потеряв в скорости из-за падения.

Отчаянно я заработал крыльями, спасаясь, но толком не набирая высоту, только гася скорость падения, и обернулся механоидом снова. Упав под острым углом, я глубоко закопался в снег. Пока отчаянно билось сердце, я определял, где для меня верх, а где низ, и еще некоторое время потратил, чтобы выбраться на поверхность.

Вокруг, со всех сторон, насколько хватало глаз, разостлалась снежная пустошь. Я надвинул на глаза темные очки, надежно защищавшие от опасного блеска, и предпринял попытку выбраться на снег, но наст отказался меня держать. Влажный снег под ним сразу облепил ноги подобием ледяного сапога.

Мне не оставалось ничего другого, как только продолжать призывать Луну. Однако делать это, стоя на месте, позволить себе я не имел права. Если я перестану двигаться, я умру. Если умру я, остальные там, в гондоле, умрут тоже.

Как только, сверившись с внутренним чувством направления, я начал движение, то ощутил в полной мере пронзительное одиночество, навалившееся на меня, подобно снежной лавине, и погребшее внутри без всякого остатка и надежды.

Я повалился на колени, не сумев справиться с собой, и меня долго рвало желчью. Судорожно вдыхая между приступами, я думал только о тех, кто ждал спасения. Я обещал его. Я сжал зубы и продолжал смыкать челюсти, пока не почувствовал боль в суставах, и, благословенная, она вернула моему сознанию контроль над телом.

Я снова поднялся. И двинулся вперед, переступив на этот раз через невидимый порог, оставив за ним бессмысленное в наших обстоятельствах отчаяние. Мне удалось сделать шаг, и еще шаг, затем следующий и новый. Ветер подгонял, с силой ударяя в спину и выбивая из тела остатки тепла. Скоро его не останется совсем. Не имело никакого смысла размышлять о скорости моего шага. Не имело никакого смысла думать о том, сколько еще раз мне удастся опереться о больную ногу, оставлявшую за собой неровный кровавый след. Только двигаться.

С каждым шагом я призывал и призывал Луну, пока наконец я зацепился за ее ускользающий край, обернулся и поднялся в воздух. В этот раз я не поднимался высоко, опасаясь нового болезненного падения. Мне удалось продержаться около получаса, когда хронометр указал мне на необходимость введения новой дозы присадки. Для этого требовалось обернуться механоидом, и, принимая весь риск, я решился это сделать, но в тот же момент перед моим взором простерлась уходящая вниз на несколько десятков метров каменная ступень.

Перекидываться на самом краю обрыва, откуда в отсутствие веревок и альпинистского снаряжения, не говоря уже о травмах, я не смогу спуститься, — по рискованности почти то же, что согласиться на немедленную смерть от затвердевания ликры. Я выбрал остаться в птичьем облике, пока не окажусь внизу.

Я поспешил к резкому, словно ножом отрезанному краю горы, боясь одновременно остаться в воздухе, рискуя падением, и начать спускаться, подставляя себя под молотоподобный удар шквального ветра, уничтожившего нашу гондолу. Этот склон, как и оставшийся позади меня, выставил вперед наподобие шипов тут и там острые каменные уступы, и я принял решение сманеврировать между ними. Если Луна оставит меня над одним из них, я сохраню хотя бы призрачный шанс выжить. А если же разобьюсь, то не все ли равно — сделаю это в один момент или сперва раздроблю кости о каждый из этих каменных шипов?

Под резкий звук хронометра я бросился вниз, стараясь при этом не находиться над самой землей. Мне требовалось шесть-семь секунд на спуск, вот столько секунд предстояло одолжить у смерти. Меньше десяти секунд одолжить у Луны.

Но необходимой ссуды мне не дали. Два трагических события случились за один удар сердца: Луна оставила меня, а новый шквальный порыв ударил со всей своей неумолимостью о стену. Спасло мне жизнь только то, что в образе птицы я оставался на долю секунды дольше и принял удар ветра именно в этом, имеющем меньшую массу обличии, а ударился о стену уже будучи механоидом.

На снегу я оказался оглушенным, но все же в сознании, и, не позволяя себе ни мгновения расслабленности, сразу же вспомнил о присадке. Перчатка с налипшим снегом и тонкой коркой льда скользили по поясу, и я потянулся левой рукой, чтобы сорвать ее с себя, когда понял, что рука не действует. Что ж, это не имело решающего значения. Перебарывая головокружение, я стянул перчатку зубами и оголенными пальцами взял присадку, сел и, просунув капсулу сквозь плотные слои одежды в ликровый клапан у основания черепа, обезопасил себя от мгновенной смерти.

Тревожный звон хронометра смолк, и я дал себе несколько вздохов на осознание самого присутствия жизни в теле. Запустив хронометр на новый цикл, я поднялся на колени.

Бегло осмотрел отказавшуюся действовать руку. Боль от этой травмы исчезла где-то в ярком страхе смерти, но теперь возвращалась, пронизывая от середины плеча тело насквозь. Прочувствовать, сломана ли кость, сквозь куртку достоверно не удавалось, но пальцы не двигались, и в целом рука не повиновалась разуму.

Я закрепил ставшую бесполезной конечность, запихнув кисть под ремень куртки. Опершись на здоровую ногу, попытался встать, но тело меня подвело, и я упал на четвереньки, зарывшись здоровой рукой в снег. Вся грудная клетка зашлась в неожиданной яркой судороге, не давая возможности совершить ни вдоха, ни выдоха. Моя борьба за контроль завершилась приступом истерического кашля. Крови на снегу после него я не увидел, но во рту остался неприятный железистый вкус. В ушах зазвенело, мир приобрел необычную четкость черт и красок. Я понял, что близок к обмороку.

Это недопустимо, просто недопустимо, и потому я продолжил как есть, на четвереньках, движение, удаляясь от нанесшей мне сокрушительный удар стены, навстречу ветру. Шаг за шагом, потихоньку опасное состояние прошло, а я все полз, призывая Луну и сжимая до боли челюсти.

И тут одежда начала источать тепло.

То самое, исходящее от путеводных нитей, в нее вшитых и настроенных на реакцию поврежденных самоцветных сердец. Где-то рядом, не более чем в нескольких километрах, находился рукотворный источник энергии. Мне требовалось решить — отклониться от маршрута и искать помощь там, у саркофага, или же продолжить путь к базовому лагерю, надеясь подняться в воздух.

Я отправился к саркофагу. Не потому, что искал открытия, а потому что принял за гипотезу, что сердце принадлежит Сестре Заката, а значит, рядом выжившие мотористы. От мысли снова перекинуться птицей мне пришлось отказаться, ведь ориентироваться на тепло в одежде я имел возможность, только оставаясь механоидом.

Призрачное сперва, а затем и нарастающее тепло вело, слава Сотворителю, вдоль ощерившейся каменными шипами стены, не требуя на нее взбираться. Сам путь запомнился мне плохо, хотя и был невыносимо длинен. Он то заводил меня в проходы между невысокими собраниями камней, то заставлял выбираться снова на открытые для всех ветров пространства. Не умея читать их опасности, я просто шел, приказывая себе переставлять ноги, боли в которых больше не чувствовал, так как не чувствовал их самих.

На самом исходе дня я увидел красный флаг бедствия впереди и останки моторной гондолы, а скоро до моих ушей донесся ужасающий звук — звон хронометра, требующего использования «Пути в холод».

Насколько это оставалось в моих силах, я ускорил шаг. Навстречу мне из-под останков гондолы выполз моторист. С судорожной быстротой загребал он снег рукавами окровавленной куртки, подтягивая ко мне свое тело, оставшееся без одной ноги. Звонок хронометра раздавался над нами оглушительно. Не желая искушать судьбу, я отцепил от пояса необходимую присадку и кинул капсулу ему. Он поднял руку в попытке поймать, но та обмякла в воздухе и упала на снег, не дотянувшись до спасительного средства. Перчатка вздулась изнутри. Видимо, у несчастного были механические пальцы.

Добравшись до его тела, я перевернул пострадавшего на спину и ввел присадку. Поздно. Конечно, поздно. Защитные очки скрывали немигающие глаза. Внутри гондолы раздался звон еще одного хронометра, и я бросился под обломки. Второго моториста прижало листом железа к снегу. Я ввел ему присадку, но вытащить не сумел. Пострадавший лежал без сознания и не мог мне помочь.

Оставаясь у его тела, я впервые с момента крушения почувствовал настоящее отчаяние: если я уйду, то оставлю его умирать, а если останусь — погибнут остальные мои товарищи. В немом крике я отвел взгляд на ледяные пустоши за руинами гондолы, и оттуда в нарастающем снежном ветре навстречу мне двигались големы мастера Тройвина.