В холод

Глава 32

Дойсаанн

Четвертый день экспедиции

Северный склон горы Р-298

Ясно

Холодно. Холодно. Пить хочется. Вот бы сейчас воды. Теплого, ароматного чая, согрел бы пальцы. У нас ничего нет. Даже смерти нет. Я поднимаюсь на крышу гондолы. Жизни давно на кону, впереди схватка, и я не готова, но я одна. Жизни на кону, вот и все, мне все кажется глупым. Таким глупым.

Казалось бы, что изменилось? Мы ведь все здесь поставили свои жизни на кон, как только захотели отправиться в холод Белой Тишины. Мы рискнули. Нам изначально сказали — нет гарантии, что вы вернетесь домой. Мы знали — есть опасность упасть и долго, даже месяцами ждать спасения. Мы смотрели друг на друга, над собой подшучивали, спрашивая: «Это у него мне придется отобрать последнюю присадку? Это ее труп я, если что, съем?» Предупреждали нас: дела могут пойти совсем плохо. Мы на это согласились. Мы пошли в Белую Тишину.

А сейчас, посреди всего этого, я очень боюсь, я очень боюсь, делая каждое движение. Я не соглашалась сражаться настолько отчаянно, я не готова. Я ни за что бы на подобное не пошла. Это не нормально, это жестоко, это неправильно — лезть вверх, понимая: не я, а госпожа Кайра умрет, если я ошибусь, если я задержусь, если я не вернусь вовремя.

Я никогда не задумывалась о подобных вещах, и теперь, когда я снова фиксировала страховочный трос на поручне лестницы, я чувствовала, что эта мысль проделала странную пустоту в груди и вертелась там, выскабливая нутро. Вот как вышло: мы умираем не потому, что каждый себе хочет жизни. Все потому, что мы хотим жизни другим. Тем, кто себе не поможет сам. Мы умираем и убиваем друг друга, ведь мы — хорошие и ставим интересы слабых выше собственных интересов.

Мы хорошие. Мы хорошие? Или мы хотим быть хорошими? Насколько хотим? Я думаю, мы бы договорились, будь мы лицемернее и эгоистичнее. Хоть чуть-чуть.

Я принялась подниматься. Я подгоняла себя мысленно. Пыталась забыть обо всем, изгнать из тела усталость и слиться с движением. Разозлиться на свою противницу, заправив лишенные воды и пищи руки и ноги чистой яростью. И мне удалось.

Тело мое не била дрожь, словно бы движение вверх наконец заменило собой настоящее тепло, уже несбыточное здесь, уже забытое. Эти силы тело берегло от меня самой ради нынешнего рывка. Сейчас я полностью экипирована для пути на другую сторону трупа гондолы. И я готова. Я готова. Я поднимаюсь.

На середине пути меня попытался сбить все тот же порывистый боковой удар ветра. Я удержалась. Обостренной, наточенной интуицией предугадала момент удара. Движение за движением. Я справилась и поднялась до самого верха.

И вот что — там лежал снег. Именно снег, и он показался мне благословением, настоящей и заслуженной наградой за все, что я вытерпела и преодолела. Забыв о прочем, я, не вставая с колен, набрала в варежки горстку и положила в рот. Даже холода не чувствовала. Вода, вода наконец-то.

Небо и язык топили водяные кристаллы, сразу же впитывая влагу. Такую вкусную, такую желанную. Хорошо. Хорошо. Ночью мне удавалось собрать немного снега с бортов, и я пила его сама и вливала в беспомощно открытый рот госпожи Кайры, топя на нашей последней таблетке сухого спирта. Вдруг мастер Рейхар умер потому, что отдал свой запас нам, но я натопила воды. Госпоже Кайре отчаянно требовалась вода, ведь в ее железных венах, наверное, текло больше яда, чем ликры. Таблетка прогорела, и больше у нас не осталось ничего.

Но все. Все. Мне нужно вперед. Мне нужно вперед. Теперь, когда появились силы, теперь, когда мне придал их снег, я закрыла глаза, наслаждаясь приливом энергии, живостью, разносящейся по телу с каждым ударом сердца, с каждой каплей, добытой из растопленного снега. Под закрытыми веками я видела черный провал безвольно распахнутого рта госпожи Кайры. Я клала ей в рот снег, и он таял, белый, и чувство пустоты, незнания, поможет ли это, поможет ли продержаться немного, пока не подоспеет помощь… Поможет. Это поможет. И я ей помогу. Я поднимаюсь вверх. Я иду к своей цели.

Ведь я сражаюсь не за себя.

Я открыла глаза и вздрогнула. Потому что прозвонил хронометр. Но прозвонил не у меня. И за звонком хронометра раздался еще один звук — кто-то взвел курок. Я медленно повернулась лицом ко второй глыбе, разорвавшей гондолу. На ней на коленях стоял мужчина, одетый в два слоя теплых курток и штанов. А я-то про него и забыла. Ни разу не спросила, где он и что с ним. Это журналист, он же выжил при столкновении. Да, о нем хозяйка Нейнарр говорила, но я ни разу не слышала его хронометр с той стороны, видимо потому и вычеркнула его из головы. А он жил, сброшенный всеми со счетов. И вот — он здесь.

— Ты не лучше меня! — крикнул он от отчаяния, от холода. От желания жить. — Ты не лучше меня!

По конвейерной ленте, связанной из шнурков, со стороны госпожи Нейнарр ему подали капсулу с «Путем в холод». Он алчно ввел ее себе, продолжая держать меня на прицеле.

— Ты не лучше меня!

Я сделала шаг вперед. Он выстрелил мне под ноги. Пуля попала в обшивку и отрикошетила. Я осталась цела. Посмотрела на вмятину, оставленную пулей на теле мертвой гондолы, на белизну снега, нарушенную ею. Как же так вышло-то… Как же так вышло? Ведь этот парень должен быть на моей стороне. Ведь он хороший. Он хочет оставаться хорошим. Значит, я найду для него слова.

Сжав губы в тонкую линию и ничего не говоря, я двинулась вперед, и он выстрелил, метя в меня. От страха перед пулей в момент выстрела я упала на живот, и над моей головой послышался звук снова взводимого курка. Он не попал, я не ранена. Но стрелял он на поражение.

— Ты не лучше меня! Ты не лучше меня! — снова закричал журналист. Одну фразу теперь только знает. Отупел, не его это мир, вот и отупел он совсем.

Он сражается только за себя, но он нынче — просто оружие хозяйки Нейнарр, а она борется за кое-что большее. За чужую жизнь. Как я. Как я? У парней вроде него нет чести, ведь у них нет ничего настолько большого, как дирижабль, и они ничего превыше себя не ставят. Не умеют. Он живет, как умеет, и он просто желает спастись. Будь он проклят! Он убивает нас всех! Зазвонил мой хронометр. Найденную чудом присадку я потратила, и, получается, потратила зря.

Я закричала. От ужаса, досады, детской обиды и бессилия. Закричала, принявшись бить кулаком о мертвый металл, расходуя зря подаренные святым белым снегом силы. И крик был хищным, первобытным, изливающим до конца мои ярость и боль. Мой крик источал холод.

Хорошими, хорошими… Мы могли остаться живыми, а решили остаться хорошими. Хотя бы в собственных глазах. Хотели настолько, что согласились превратиться в чудовищ.

— Ты не лучше меня! Ты не лучше меня!

Я кричала. Я кричала изо всех сил, лишь бы только перестать его слышать, а он все повторял и повторял, словно именно это спасало его жизнь:

— Ты не лучше меня! Ты не лучше меня! Ты не лучше меня!