В холод

Глава 41

Тройвин

Пятый день экспедиции

Западный склон горы П-834

Ясно

Как только распогодилось, мы с Пугалом продолжили восхождение. Я принял решение продолжить подниматься с ним, надеясь на помощь его грубой, честной силы. Мы остались наедине с этим великим мертвецом. С этим неузнанным Отцом Черных Локомотивов. Бродягой на склоне. Целью пути. Ориентиром.

Тело погибшего моториста я оставил там, где он сам оставил его. Положил на спину, сложил руки на груди и пошел дальше. На яркой куртке указано его полное имя, так и не прочтенное мной. На ней и на каждом выданном ему предмете одежды отпечатан полный пре-литеральный код. Когда его найдут, то узнают, кто он, зачем шел сюда, как звезда его манила, требовала забраться настолько далеко. Рука Отца. Наверное, госпожа Карьямм по-своему права — ее сердце звало нас сюда, вглубь холода, и мы шли.

Большего я не мог для него сделать, но и не требовалось — он знал, на что шел. И я знаю, на что иду. Оставить меня здесь, на камнях, лежащих под моими обутыми в кошки ботинками, — великое право горы, право холода, окружившего меня со всех сторон. У меня, как и у погибшего моториста, как и у Пугала, нет и не существовало никогда права — вернуться.

Оно для тех, кто идет не всерьез, кто живет не по-настоящему, кто хочет видеть отпечатанными на бумажке какие-то свои гарантии от работодателя, оговоренные свои права, — думает, защитят его, если что. Если что, я умру. И если я буду в опасности, тот, кто рядом, имеет право мне не помочь. Не в силах тела из плоти и железа, ликры и крови, бывает, помочь. Я знаю, он не будет чувствовать себя виноватым за мою смерть, ведь я знал, на что шел. Я знаю, знаю, знаю, на что и куда я иду — я иду вверх, я иду к грудной клетке этого голема. Я иду открыть одну из тайн Белой Тишины. Услышать ее историю. Ее загадку. Откровение.

Начав движение в четыре утра, мы достигли бедер к восьми и к полудню находились на отметке, когда грудь стала хорошо различима. Снег почти ее не укрывал, он не задерживался на гладком металле под ветром и соскальзывал прочь.

Осмотрев поверхность, где обычно гравировалась эмблема создавшего Отца Черных Локомотивов предприятия или его подзащитного города, я ничего не увидел. Металл груди оказался пуст. Кто-то хотел скрыть происхождение голема или его доделывали в спешке и решили не тратить силы на пустой декор?

Присмотревшись, я увидел черную полоску, делящую грудь на две равные части. Создавалось впечатление, что голем хотел выпустить из себя составы поездов, запертые внутри, но его остановила смерть. Я посмотрел на Пугало так, будто обстоятельство, что они с этим огромным покойником были скроены из металла и самоцветного сердца, каким-то образом открывало перед снегоходным големом тайны Отца Черных Локомотивов.

Я дал себе несколько секунд прочувствовать это до самого конца — прочувствовать момент, когда я достигаю цели, когда я обретаю целостность. Это было недолго, это были считаные удары сердца, но для меня они были целым миром. Для меня они были всем. И они — прошли.

Соединившись ликрой, я передал партнеру свое намерение подняться и заглянуть внутрь. Мой партнер согласился. Пугало нашел рычаг для механиков, выдвигающий технические лестницы, и облегчил мне — да и себе — подъем.

Дальше, до самой щели, мы двигались хорошо, и вскоре проход внутрь появился перед нами. Пугало подал мне химический факел. Переломив его, я бросил вспыхнувший изумрудным светом конец в чрево великого мертвеца. Он ушел вниз. Во чрево. Тьму.

Я ожидал увидеть пустоту. Или я ожидал увидеть по очереди выхватываемые из мрака светом силуэты давно мертвых локомотивов и бесконечных вагонов, наполненных испорченным оборудованием и телами рабочих. Но, спускаясь ниже, дрожащая, падающая изумрудная звезда бросала блики на плечи сотен и сотен снегоходных големов, на первый взгляд той же заводской серии, что и Пугало. И эти ряды все уходили, уходили и уходили вниз.

Он не был спасателем Хрустального Ока или какого-то другого города, этот великий мертвец. Он исследователь, такой же, как и я. Его собрали втайне. Давно, еще до изобретения «Пути в холод» его отправили сюда, наверное, в надежде, что размер поможет ему справиться с неумолимой жестокостью низких температур, но надежды не сбылись. Он лежал, привалившись к горе, как усталый путник к верстовому камню, и умер от изнеможения и многочисленных разрывов ликровых вен, глядя в бездонное белое небо. Гостеприимную хозяйку ветрам. Снежным бурям. Холоду.

Я отчитался Пугалу о своем намерении спуститься, и мы оба промолчали, даже на уровне связи ликровыми клапанами промолчали, что знаем, где именно собрали мертвого голема. Догадаться несложно, все видно само собой. Для этого не нужно обладать знаниями моториста, смотрящего теперь в то же самое белесое небо, что и голем, у чьих ног он нашел свой последний приют.

Бросив еще один факел вниз, я закрепился веревкой на Пугале. Ничего и никого более надежного в мире вокруг найти нельзя. Что угодно в какой-то момент подведет. Он — нет. Затем я приступил к медленному спуску. На веревке чуть выше головы я укрепил масляную лампу для ровного и постоянного освещения.

Ряды снегоходных големов начались почти сразу. Скелетов внутри них не было, да и мест для операторов тоже. Все внутреннее пространство големов заполнили дополнительные ликровые вены, они, по мысли инженеров той эпохи видимо, требовались для дополнительного разогрева ликры. Увеличенный круг ликрообращения снижал бы срок соприкосновения с холодом. Идея имела смысл. Помогло ли? Посмотрим.

Действительно, все как один одной и той же серии, внешне они очень походили на Пугало. Конечно, значительно уступая ему в техническом совершенстве. Эти мертвецы — его далекие, далекие, еще до Второй Войны Теней предки, собранные руками мастеров тех, кто сегодня работает на заводе «Голос Инвы». В городе Низкий Ветер.

Заказать настолько огромное количество снегоходных големов и оставить настолько масштабную экспедицию втайне очень, очень тяжелая задача. В лабиринтах пыльных кабинетов, плохо освещенных залов для совещаний, на столах, затянутых зеленых сукном, нам бы сказали о настолько крупной экспедиции. Если бы только какая-то, хоть какая-то информация о ней стала бы достоянием мира. Но я не знал о ней. Никто не знал.

Значит, невероятный уровень секретности был достигнут тем, что Низкий Ветер сам создал и снарядил в путь обреченного Отца Черных Локомотивов. Будь здесь Рейхар, он, как выходец из Восходящей Луны, вспомнил бы больше подробностей про Низкий Ветер, но, мне кажется, достаточно знал и я сам.

Низкий Ветер построили в качестве города для снабжения Луны, этим он приходился братом городу, где Рейхар начинал карьеру. Низкий Ветер начали строить сразу после технологической катастрофы в Восходящей Луне. Второй город Луны на поверхности мира. При этом его заложили после исчезновения Хрустального Ока, но по той же технологии. Те же машины, те же миллиарды тонн пустой органики, закаченные внутрь земли, помещенные под естественное давление вместе с большей частью города и оставленные на эру для переработки в чистое, легкодоступное топливо, способное снабжать Луну и быть источником для торговли. На века вперед. Энергетическая автономия. Свобода.

Низкий Ветер — вторая, удавшаяся попытка создать рукотворные залежи полезных ресурсов, выжившая копия Хрустального Ока, его младший брат, официально никогда не пытавшийся найти и поднять изо льда старшего. Но тайно бросивший на это баснословные ресурсы.

Я несколько раз перецеплял веревку, прежде чем достиг самого дна грудной клетки безымянного Отца Черных Локомотивов, прозванного мной Великим Мертвецом. Снега намело достаточно, но он долго спрессовывался под собственным весом, и потому внизу мне довольно сносно удавалось стоять.

Оба химических факела к тому моменту прогорели. Желая понять состояние ликровых вен големов внутри Великого Мертвеца, я отцепил от веревки масляную лампу, поставил, не найдя пока лучшего места, на снег и понял, что вижу нечто. Краем глаза, чуть дальше обугленного факела. Нечто неприятное, чуждое мне, чью природу не хочу понимать. С мгновение я боролся с собой, собираясь вернуться к големам, но мне не показалось. Оно там есть. Оно ждет. Меня.

Я поднял лампу выше головы. Танцующий оранжевый свет лег на снег, и я увидел труп, мумифицированный морозом и сухостью воздуха. Труп не механоида. И не органического животного. Не трейрара, выращенного специально для существования в снегах, как баяли походные легенды. Я не знал, я не знал, что за тварь передо мной. Но ей проломили череп. И она упала сюда, переломав множество костей.

Шаг за шагом, по мере того как свет ровнее ложился на мою находку, я различал длинный позвоночник, тянущийся от похожей на собачью морды и выпускающий из себя… раз, два… шесть, десять… пятнадцать пар длинных ребер. Внутри я увидел не легкие, точнее не только их. Там лежало еще одно тело.

«Детеныш», — подумал с облегчением я, однако догадка оказалась неверна. Это был не скелет. Это было тело, сохранившееся полностью, ведь состояло оно из металла, живой механики. Как руки или кости у некоторых механоидов, только тут я не увидел ни единой органической части тела. Такое бывает. Если оборотничество распространено ближе к краю мира, полностью механические механоиды рождаются ближе к центральной оси, но здесь… как он мог…

Я собирался спросить себя, как он мог выжить, когда ответ во всех обнаженных своих одновременно уродстве и красоте предстал передо мной. Они были едины — это странное органическое существо и его… пассажир? Оператор? Позвоночник крепился к позвоночнику, соединяясь, очевидно, в один организм, и вместе эти существа составляли команду, как и мы с Пугалом, но только наоборот — механическая начинка органического голема. Защита от холода. Хрупкой механики. Телом.

Меня отвлек шум наверху. Я вскинул голову, и почти в ту же секунду с линии белого неба над моей головой сорвался Пугало. Сорвался не один: на нем, точнее в его железных объятьях трепыхалось что-то. Черное, косматое. Живое. Обнажившее смертоносную пасть.

Я поспешил к месту падения и увидел во плоти то, что мгновение назад разглядывал как артефакт прошедших столетий. Как уникум, как уродца. И вот — оно пыталось смять своими челюстями железо снегоходного голема. Моего партнера.

Я бросился на это ужасающее отродье, прыгнул ему на спину. Вскарабкался до холки, ощущая перекатывающиеся под черным мехом жесткие, бескомпромиссные, как паровые молоты, мышцы. Добрался до головы и, достав револьвер, выстрел за выстрелом разрядил весь барабан, не замечая, как тело подо мной потеряло жесткость. Осело на голема. Придавило его. Обмякло.

— Спихни его с себя! Спихни! — приказал я Пугалу, и тот повиновался, хотя по звуку работы механизмов я понял, что он поврежден. Чудовище упало навзничь, и я, вооружившись ножом, собрался вспороть ему брюхо, когда понял, что органические ткани там не соединяются плотно. Они держатся вместе металлическим жилетом, надетым сверху.

— Пугало, — голосом попросил я партнера, и тот разомкнул его, словно открывая для меня ларец с великой тайной.

Внутри притих такой же механоид, какого я только что видел мертвым. Тогда я осознал, что он нес дозор и имел задачу не пустить нас к сокровищам Великого Мертвеца, но в бурю не решился нападать. Мы с Пугалом оставались начеку и готовы были сражаться один за другого, поэтому он напал, как только мы разделились.

Вот он затаился, думал, я не знаю его секрета, думал, что я не разгадал его присутствия. Как только Пугало разомкнул металлический жилет, я схватил его за руки, плотно прижав их к торсу и ожидая жестокого сопротивления, но он ничего не сделал. Ни единой эмоции не отразилось на механическом лице, и в следующую секунду он умер. От шокового затвердевания ликры. Буквально все его тело взорвалось по линиям бесчисленных ликровых вен, проявившихся мгновенно, принявших характерный мраморно-бежевый цвет. Цвет самой смерти. По собственному желанию. Воле.

Я оставил его тело. Смерть и смерть. С остальным пусть работают специалисты, мне бы понять, сколько таких еще тут. Кто их разработал, кто вывел, кто прислал сюда? Какой противник нападет на меня со спины? Но мертвые не дадут мне ответа.

Дальше я сосредоточил внимание на Пугале. Он получил серьезные повреждения при падении, несколько раз столкнувшись с грузом Великого Мертвеца. Обе ноги, шлем и, кажется, спина. Он слишком пострадал, у меня не хватило бы сил поднять его в одиночку, а он — точно не справится сам. Ему не двинуться. Ни дальше, ни назад.

Соединившись с ним, я объяснил как есть, не приукрашивая ситуацию, но и не сгущая краски. Он предложил мне слить его ликру, во избежание шокового ее замерзания, забрать себе остатки присадки. Двигаться дальше. Я отказался — цели путешествия мы достигли, изучили ее, насколько возможно. Мне надлежало вернуться в базовый лагерь, доложить Рейхару и привести сюда Сестру Восхода. Рисковать жизнью Пугала, чья личность могла не сохраниться при слитии ликры, я не хотел.

С этим я не стал дольше исследовать окружение, поднялся ко входу на поверхности груди Великого Мертвеца и собрался вернуться к саням за запасом «Пути в холод» для Пугала. Начал разбирать вещи. Паковать присадку. Готовиться.

И я вернулся бы к нему. Вернулся бы, клянусь Сотворителем, если бы не посмотрел на голову Великого мертвеца, запрокинутую со взглядом влюбленного в небо Белой Тишины. Я вдруг понял: положение его тела нелогично. Если он искал Хрустальное Око, а не эвакуировал его, то должен был лежать лицом в другую сторону. Ногами к краю. Потерянному городу. Цели.

Я захотел узнать, в чем смысл его странного положения, и принялся карабкаться выше. Все очень просто, все очень, очень просто происходит: есть я и есть цель, вот и все, никаких больше причин, никаких преград, мы одно целое. Остальное — дело техники, упорства и мастерства: соединить физически то, что глубинно, истинно, давно связано. Неразрывно. Просто. Полностью.

Я добрался до его головы и посмотрел в то же самое небо, куда он смотрел перед смертью, и посмотрел дальше, куда он не захотел смотреть, по направлению к краю мира. И я нашел. Хрустальное Око. Нашел.

Впереди и внизу, где-то на расстоянии суток пути растекалась кровавая река. Замерзшая багрово-желтая полоса сброшенной технической крови.

И мы уже с ней были связаны.

«Бурые Ключи» держали меня взаперти. Пугали. Били. Ломали. Делали все, лишь бы у меня появились причины идти вперед, идти в холод. Идти на верную смерть. Они не понимали меня. Не знали, что я есть такое. Они не знали: я иду не потому, что у меня есть причины. А потому, что меня ничто не в силах удержать на месте. Они лишили меня всякого выбора, не понимая, насколько он не нужен мне. Ни сейчас, ни раньше, ни потом. Только путь. Только дорога вперед. Я бродяга. Вот и вся, вот и вся моя суть, и в нее так сложно, так сложно поверить.

Я вернулся к саням, взял припасов, оборудования и кислорода, сколько хватило бы сил тащить на санях одному, остальное убрав в защищенное от ветра, насколько возможно, укрытие. Оставил весь запас «Пути в холод» себе и пошел. Возвращаться к Пугалу означало бы полную потерю светового дня. Для меня с учетом запаса присадки и пищи время носило критический характер: здесь слишком разреженный воздух. Потеряй я день, вся вылазка к кровавой реке оказалась бы под угрозой. Ничего, Пугало выкрутится. Он поймет. Поймет.

Он сольет ликру, как только осознает, что я не вернусь. Он не друг мне, не брат, он партнер. Он понимает, куда мы идем и зачем. Он ясно понимал наши риски, и я готов оказаться на его месте. Но я не на нем. Я там, где никто никогда за всю историю мира от самого его сотворения не сумел оказаться, как ни старался, сколько денег и технологий ни вложил, сколько жизней ни принес в жертву.

Меня не сломили «Бурые Ключи». Нет. Они проиграли. Они думали, что для того, чтобы меня уничтожить, нужно быть сильнее меня, но они ошибались. Они ошибались. Чтобы победить меня, нужно стать сильнее того, что уже пробовало сломить меня, но не смогло. Стать сильнее снежной бури. Стать сильнее бесконечного мороза. Сильнее бескрайних пустошей, где на каждом шагу трещины, уходящие на метры вниз. Вы можете это? Можете так? Можете?! Нет!

Я здесь. И я продвигаюсь вперед, к самой загадочной точке идущего мира, к двери, хранящей несметные богатства, но ведь не они важны. Главное то, что она — уже я. Моя цель — уже я. И нет в идущем мире силы, способной не дать мне добраться, не дать мне дойти. Я в пути. Мой брат не напрасно принял на себя вину за нас двоих. Пугало не напрасно умер. Ничто, ничто не напрасно.