В холод

Глава 45

Лейнаарр

Шестой день экспедиции

Базовый лагерь

Буря

С тех пор как началась буря, я не слышала ни одного выстрела наверху. Я думаю, к осиротевшей Сестре Восхода стало невозможно подойти из-за остервенелого ветра, пробирающего до основания сте́ны добротно построенного базового лагеря. Эта буря нам наказание, страшное наказание за многие преступления. За все, что мы натворили. За все, что мы натворили. Как мы пойдем по обратной стороне времени? Что мы понесем назад?

Ночью я не спала. Я горевала, я боялась за свою жизнь; и горе мое, и страх мой — они оба сплетались в едином порыве, чтобы с ветром за стенами нестись над парадоксальным льдом Белой Тишины. Мне казалось, еще чуть-чуть — и ветер сложит наше укрытие, вывернет его стены, обрушит нам на головы, сорвет с нас одежду, заставляя обнажить всю нашу грязь, весь мрак наших душ, и вырвет их, присоединив к собственному вечному мраку. Мраку из душ всех, кто приходил сюда за топливом, словно за панацеей, призванной утолить жуткую алчность, яд коррупции, самолюбия и зависти, исходящих из столь многих источников, столь многих механоидов, корпораций, големов, что они затянули тьмой все небо здесь.

— Я не кусаюсь, — позвала меня страшная сумасшедшая женщина.

Повернувшись на койке на другой бок, я посмотрела в ее изможденное лицо, блуждающее в треморе между тенями еле горящего газового рожка. Она улыбнулась своими черными отравленными механическими зубами и снова попыталась пошутить:

— Я же привязана. — Я продолжила смотреть на нее молча, и она сказала мне: — Думаю, теперь ты узнала, что доктор здесь вовсе не добрый. Он же травит меня.

Она отдала знак указания взглядом на капельницу с огромной бутылью глюкозы. У ее кровати их стояло несколько, и я перед сном, в самом начале ночи, когда буря еще только собиралась, как раз заменила ей питание.

— Вы ведь не черная искательница. Вы из экспедиции 1016. Вы настоящая.

— Да, моя девочка, — ответила она, ненадолго закатив глаза под дрожащие от интоксикации веки. — Да, я… двенадцать лет здесь. Мне уже двенадцать лет холодно. Очень холодно. Я — петролог, Лейна. Наша экспедиция завершилась успехом. Мы прочли следы насыщенной войры по льдам и камням, мы дошли до самого края мира, мы нашли Хрустальное Око. Да только знаешь что? Чести в этом нет, его нельзя не найти, оно здесь повсюду: ползет к краю мира, оставляя за собой отработавшие свое производственные мощности. Даже некоторые горы тут — части его насытительных систем. И они знают это. И защищают его. Выжила только я, потому что только меня, из-за зубов, оставили в живых. Мне дали время, чтобы я укусила ваших и заразила. И мне не стыдно. У них не было здесь ни шанса.

Я села на кровати, свесив ноги на пол. Холодный, холодный пол. Фонивший смертью даже сквозь подошву ботинок. Зазвонил мой хронометр. У меня отобрали присадку. Я в доме, но без присадки я, считай, умерла.

— Город жив?

— Да. И он не хочет, чтобы его нашли. Дело не только в топливе. Ландшафт вокруг Хрустального Ока полон отходов производства, они тоже ценны для промышленности. Те, кто придут сюда, сочтут Хрустальное Око своей собственностью и заберут у него все. Он защищается. Он делает это на геологическом уровне, меняя вокруг себя ландшафт. Мы могли бы догадаться и раньше, ты могла бы догадаться раньше, если бы подняла выше голову.

— Магнитное сияние. Это реакция газов атмосферы на работу города. Он все-таки работает с первородным веществом.

— Да. Воздух над Белой Тишиной постоянно охлаждается.

— Но откуда оно?

— Конечно, они так и не сказали мне, но они держатся возле края мира, научившись использовать его потенциал, еще ожидающий открытия. Я думаю, это связано. — Она закашлялась, закрыла глаза и держала веки сомкнутыми долго, а потом посмотрела на меня с немой мольбой прекратить ее пытку.

— Почему вы выбрали меня?

— Почему я потащила тебя к дирижаблю? Потому что тебя проще заставить подчиняться. Напугать. Подмять. Я ничего в тебе не разглядела. Ты… Бедная девочка, ты и правда никому не нужна. — Она что-то прочла у меня во взгляде. — А ты, — она грустно и тепло улыбнулась, — считала себя особенной? Ты — не особенная, а многие трупы на склонах и под снегом Белой Тишины — вот они удивительные, особенные, уникальные. Они великие. Все как один — мертвы.

Я поднялась, убрала из ее ликрового клапана катетер и, подтащив матрас, легла на полу у ее кровати. Мне было холодно. И я знала, что до какой-то степени мне будет холодно дольше, чем двенадцать лет, мне будет холодно всегда. Я никому не нужна. На Белой Тишине это не трагедия, а факт. Я хотела, чтобы ореол ее умения бороться за жизнь, ее любви к жизни согрел меня чем-то, что священней и сильнее тепла.

Тройвин

Седьмой день экспедиции

Ледяные пустоши

Буря

Кровавая река унесла мои сани. С ними я утратил все запасы. При себе у меня осталось только то, что я нес в рюкзаке: палатка, немного провизии, топлива, присадки, дополнительный кислород.

И меня застала буря. Мне приходилось экономить каждый вздох, считать удары сердца между приемом очередной присадки. Бояться, что хронометр зазвонит, когда я вынужден буду выйти, чтобы откопать от снега заносимую пронизывающим ветром палатку, а я не услышу из-за шума бури.

Шторм длился уже сутки. Мое время таяло. Таяло, пока тело замерзало. Таяло, пока кровь, пропитавшая одежду, застывала зловонными грязно-красными кристаллами. Таяло, пока я ждал. Пока медленно умирал. Экономя силы. Застыв.

Моя смерть неизбежно наступит вне зависимости от того, смогу ли я высушить одежду. Моя смерть неизбежно наступит вне зависимости от того, останется ли у меня достаточно топлива. Пищи. Присадки. Она наступит потому, что здесь слишком низкое давление. И это неправильно. Неправильно, но очень, очень честно.

Это честно, потому что зима всегда права. Горы всегда правы. Снег всегда прав. Холод всегда прав. Они не выбирают, как им поступить, и не выбирают, кого забрать, а забирают лучших только потому, что лучшие совершают ошибки, желая оставаться лучшими. Забирают первых потому, что первые совершают ошибки, желая стать первыми. Забирают сильнейших потому, что сильнейшие совершают ошибки, желая слыть сильнейшими. А Белая Тишина не совершает ошибок.

У меня достаточно шансов высушить одежду. Пока достаточно топлива. Еды. Присадки. Пока у меня еще достаточно кислорода. Выживу ли я? Решит буря. Она.

И я рад, что это будет решать именно она, а не механоиды в тесных комнатах с огромными столами. Духи ликры, красные духи лиры, слышите ли вы меня? Я этому рад.

Рейхар

Восьмой день экспедиции

Ледяные пустоши

Буря

То, что я выжил при падении, не было моей заслугой. Так решила Белая Тишина.

Она хотела выпить больше моего отчаяния или же тренировала свое странное чувство юмора. Поскольку госпоже Карьямм пришлось меня развязать ради правдоподобия смерти при срыве в ледяную трещину, по тем же причинам ей пришлось оставить мне жизнь до падения, ведь только тогда на теле остались бы правильные травмы. План состоял в том, чтобы сама Белая Тишина оставила на моем теле правильные травмы, но она оставила мне жизнь.

И последние три дня я умирал от голода и жажды, найдя укрытие на ледяном карнизе, хорошо защищенном от ветра. Но с него я не имел надежд подняться наверх, больше того — на нем я даже не мог толком пошевелиться и лежал, страдая от боли в затекшем теле и боясь потери любой крохи тепла.

Я спал и бодрствовал, не слишком отличая одно от другого. Я выжидал несколько ударов сердца, прежде чем ввести себе новую порцию присадки. Я договорился с собой, что умру, когда она закончится, и не раньше.

Когда я принимал это решение, я думал о чем-то или о ком-то. О дочери, о пострадавших в Сестре Заката, о базовом лагере. Я помнил, но все эти воспоминания, мысли и решения забирали усталость и холод, оставляя мне только доведенное до автоматизма действие, которое я производил всякий раз, когда звонил хронометр, сразу же забывая о сделанном и проваливаясь дальше в жуткий, полный беспомощности сон о том, что мне очень… Доченька, мне очень холодно.

Лейнаарр

Девятый день экспедиции

Базовый лагерь

Буря

Нас ни разу не покормили, не принесли воды. Почистить ликру мы не могли, и на четвертый день бури нам пришлось действовать. Госпожу Исхетаар я развязала, как только окончательно поверила в ясность ее ума. Мы говорили с ней. Говорили о Хрустальном Оке, о том, как мы слепы, разгадывая не ту загадку, задавая не те вопросы. Мы постоянно спрашивали себя, почему зона льдов сковала Хрустальное Око, каким образом вышло, что город сейсмической активностью отнесло именно сюда, что мы можем сделать для вызволения его из плена льдов — а следовало искать причины возникновения льда вокруг города, который спрятался.

И магнитное сияние, и уровень кислорода в воздухе, слишком быстро опускающийся в направлении края мира, и лед, разрастающийся вокруг Хрустального Ока вместо того, чтобы таять на фоне повышающейся температуры остального мира, должны были открыть нам глаза, но мы слушали и видели только себя, и теперь невежество нас убивало. Как первородное вещество попало в город?

Но что мы знали об этом городе и почему мы решили, что чертежи верны и им следует верить непрекословно? Когда вокруг столько лжи, с чего мы решили, что изначально его не было там?

— Мы должны выйти, — озвучила мои мысли госпожа Исхетаар. — Наши общие ресурсы истощены, без еды и воды мы скоро умрем.

Я застыла, понимая, что у нее есть план. Я боялась его, но я полностью доверяла госпоже Исхетаар. Она улыбнулась мне, встала с койки и подошла к двери, медленно выковыривая зуб. Когда она наклонилась к замочной скважине, механический клык лежал у нее на ладони. Она медленно ввела его в личинку замка и через несколько минут тот щелкнул.

— За десять лет в камере можно всякому научиться, — улыбнулась она, вернув зуб на место.

Мы вышли. Снаружи было тихо и темно. Тепло, ведь Сестра Восхода продолжала греть лагерь, но холод умело просачивался сюда сквозь стены вместе с тьмой с той стороны бури. Первый труп мы встретили в коридоре. Труп Дрейрара. Он скончался не от пулевого ранения — его прирезали. Я перевела напряженный взгляд на госпожу Исхетаар. Она оставалась внимательной к каждому шороху, и я старалась двигаться, не нарушая хрупкой тишины.

Скоро вокруг нас появились кровавые следы на стенах, словно кто-то вел измазанной рукой по ним просто для удовольствия, еле касаясь пальцами. Потом еще один труп на пути в столовую. В этот раз огнестрельное ранение. Кровавый след тянулся от поворота, погибший полз, спасая свою жизнь. Его руки по локоть были в крови и ликре.

Переглянувшись, мы решили выбрать другой путь, но двери оказались закрыты. Мы пробовали их одну за другой, но слишком поздно. Перед нами стоял Найлок. Голый по пояс, покрытый ритуальными узорами красной веры, нарисованными кровью и мертвой ликрой. Он улыбнулся нам с облегчением, словно нашел вещь, завалившуюся за кресло.

— Ах, вот чего не хватало, а я про тебя и забыл. Думал, почему же налетела буря, а я тебя не отдал духам ликры. А ну-ка! — Он легко, почти по-юношески вздохнул и протянул мне руку, держа в другой по-хозяйски нож. — Ну-ка подойди ближе, дочка.

Он отдал мне знак приглашения:

— Давай! И ты всегда будешь принадлежать к чему-то. Ты больше никогда не останешься одна.

— Беги! — закричала госпожа Исхетаар, и я побежала.

Не разбирая дороги, не думая о том, чтобы остаться с ней и принять схватку, я меняла коридоры, измазанные кровью, не обращая больше на трупы никакого внимания, пока не добралась до выхода и не распахнула дверь в бурю.

Не сразу, но мне удалось нащупать веревку, специально протянутую господином Тройром, по ней я добралась до кернохранилища. Там хранился небольшой неприкосновенный запас как раз на этот случай, и никто, никто меня там не найдет, пока буря будет длиться. Никто не найдет, когда я перережу веревку.

Рейхар

Десятый день экспедиции

Ледяные пустоши

Буря

Я пришел в себя. Я почувствовал, что помощь близко, хотя непогода еще властвовала над Белой Тишиной. Я очнулся, пытаясь осознать, сколько спал и был ли вообще багровый жестокий морок сном. Я пришел в сознание потому, что пришло спасение.

Оглядевшись в абсолютной темноте, я не понял, откуда пришло странное чувство, и принялся лихорадочно соображать, анализируя все, что находилось вокруг меня, все то немногое, неизменное с тех самых пор, как я сюда попал. И я осознал — топот. Рядом со мной, разумеется не зная о моем присутствии, шел снегоходный голем. Продвигаясь во мраке, почти при нулевой видимости в условиях бури, он громко топал, по реакции льда выясняя, куда безопасно делать следующий шаг.

И я ударил в ответ о лед над своей головой. Я случал, стучал и стучал ритм, означавший просьбу о помощи, надеясь, что не слишком ослаб, что остатков ярости и любви к жизни, брошенных телом в кровь, хватит на то, чтобы стать услышанным там, наверху. Неизвестно, каким големом, неизвестно, как именно осмелившимся двигаться в этот жуткий шторм. Но я знал, что этот кто-то существовал, он был, был там, наверху, и я стучал ему изо всех сил так, как не мог бы стучать в дверь самого Сотворителя, когда моя дочь умирала.

Вибрация от топота смолкла. Я судорожно прижался всем телом ко льду над собой, пытаясь по малейшим признакам распознать, двигается ли голем в моем направлении. То ли да, то ли нет. Мне казалось, будто слабую вибрацию от обычного шага я чувствовал, но вдруг это мое сознание обманывало меня? А затем я увидел ее.

Веревку с грузом на конце и карабином для крепления, спущенную для меня.

Я не знал кем, я не знал зачем, я не знал, с какими намерениями. Но здесь и сейчас я был спасен.

Тройвин

Одиннадцатый день экспедиции

Ледяные пустоши

Буря

Ветром снесло палатку. От нее ничего не осталось. Я иду вперед. Вчера — или это было только что? — ко мне подошла женщина, она принесла чаю, и я отдал ей свои ботинки, это было совершенно разумно. Часто звонит хронометр, и я продолжаю его кормить, но не помню, зачем именно я должен это делать. Я только помню, что если он будет жить, то Хрустальное Око найдется, а мне ничего не нужно, кроме Хрустального Ока. И я иду. К нему. Вперед.

Я знаю, что умираю, но, вообще-то, для меня ничего не изменилось и не изменялось с самого рождения: я всегда куда-то шел, всегда радовался своей силе и выносливости, потому что умирал, если останавливался. Умирал, если не двигался вперед. Так что… Я живу. Я в этом крайне компетентен.

Да? Ведь это — верное слово? Ведь именно это слово хотели услышать все те, кто остался далеко, кто закрыл себя в клетках кабинетов внутри лабиринтов из коридоров, выложенных полированным мрамором, зашторил окна, окружил себя, как оборонным валом, бумагами и до сих пор ждет, что я вернусь и отдам все, что они хотят получить. Все, что скрывает снег, что скрывает буря, что прячет в себе лед Белой Тишины.

Я крайне, крайне компетентен в том, чтобы сделать следующий шаг, когда железные вены тела выворачивает наружу под напором замерзающей ликры. Они никогда не видели, как это происходит в реальности: все механические части тела, какие только есть — а они есть у каждого, — просто разрываются, исходя коричневатым составом, быстро затвердевающим на воздухе. Я живу. И живу, и этого никто не может. Никто, кроме меня. Кроме меня. Единственного.

Надо мной что-то остановилось, и я поднял взгляд вверх. Он уперся в густую черную шерсть, бушующую богатыми переливами на немилосердном ветру. Передо мной нарастало мощное тело дома. Я знал, знал, что вижу перед собой живой ходячий дом из чистой органики. Как тот зверь, что на самом деле не более чем защитный костюм из костей, мышц и жира, потому что механика не сможет, с присадкой или без нее, она не сможет выжить на этом ветру.

Дом сделал несколько шагов, остановив надо мной свое меховое брюхо. Оно разверзлось, и я увидел механику внутри. И понял, что я дошел. Дошел в поисках Хрустального Ока настолько далеко, что меня пригласили внутрь.