В холод

Глава 13

Лейнаарр

Третий день экспедиции

Базовый лагерь

Облачно, порывистый ветер

Базовый лагерь был выстроен не особенно просторным, поэтому нам предстояло делить рабочие помещения. Наша лаборатория, она же кабинет, изначально предназначалась для троих — господина Трайтлока, меня и госпожи Кайратьярр, мастерицы истории железных дорог, отбывшей с Сестрой Заката. В отличие от нас двоих, госпожа Кайра не стремилась понять природу Белой Тишины в том смысле, какой закладывала в это я. Она просто хотела доказать, что мы стоим на земле, однажды бывшей огромной стройкой. Что подо льдами наше прошлое.

Не составляло бы сложности — да и нельзя представить обратное — в том, чтобы делить одно помещение для исследований, но отличные сферы интереса отдаляли нас. Отдаляли настолько, что сегодня, осторожно открыв дверь в сонный после ночи кабинет, я не почувствовала и толики ее присутствия внутри, я ее не ждала. Я даже радовалась, что она еще не вернулась и ей не удастся украсть у меня нынешний момент. Секунда проникновения в пространство моего предшественника, моего завещателя принадлежала только мне и покойному господину Трайтлоку, так жестоко оставившему меня в тишине.

Я с тихим трепетом переступила порог, закрыла за собой дверь и повернула вентиль, пускающий внутрь батарей горячую воду. Техническая вода нагревалась централизованно в котельной, работающей от сердца одного из дирижаблей, прямо сейчас — Сестры Восхода. Самоцветные сердца способны давать энергию годами, но мне не нравилась мысль о прогревании пустого кабинета.

Пока лаборатория не ожила, я оставалась в куртке, хотя расстегнула ее. Сняв шапку и шарф, повесила их у входа, затем подошла к столу господина Трайтлока и осторожно заняла его место. Предстояло разобрать бумаги и выбрать из них то, что мне пригодится для продолжения исследований.

Прежде чем сделать это, я отдала погибшему коллеге последнюю дань, немного помолчав, глядя свои на руки, положенные на прибранную столешницу. Я выждала столько, сколько мне показалось уместным, а затем потянулась за календарным графиком исследований — аккуратно наклеенными на картон заметками о проведенных работах и датах следующих шагов по ним. Взяв график, я случайно уронила записную книжку, неустойчиво пристроенную на гору там и здесь раскрытых и заложенных книг.

Та раскрылась, и я тут же ее захлопнула, залившись краской от осознания, что, в нарушение всех мыслимых этических норм, прочла несколько слов из личного дневника. Действуя импульсивно, словно поспешность послужит мне извинением, я положила находку в чистый конверт и запечатала личной сургучной печатью господина Трайтлока. Теперь ее мог сломать только распорядитель Центра кадрового администрирования.

Все еще думая о своем проступке, я углубилась в календарный график, стараясь понять, должна ли я немедленно чему-то уделить внимание. Я не знала, с чего мне начать. Первые дни после прибытия Сестры Восхода выдались до крайности суматошными, и я бесконечно устала от длительного, выматывающего перелета. Мы отложили разговор на сегодня — и вот оно настало, а мне не с кем поговорить.

Я вздрогнула от резкого звука. Это зазвучал завершивший обратный отсчет хронометр. Он так и остался в режиме пребывания на улице. Спешно выключив его, я отстегнула прибор о от пояса и положила на столешницу перед собой. Внимательно посмотрела на его блестящий латунный корпус. Затем, импульсивно потянувшись, снова его завела.

Сейчас, в теплом помещении, которое питает почти неистощимое сердце Сестры Восхода, я в безопасности, но, будь я снаружи, в группе господина Тройвина, в пешем переходе, этот звук означал бы, что я должна потратить одну из ампул «Пути в холод». Потратить часть чего-то невосполнимого, стать на один шаг ближе к неизбежной смерти.

О том, какой период действует присадка, нужно помнить. Всегда помнить. Я решила никогда не отключать хронометр, жить с ним.

Ведомая нахлынувшими чувствами, я встала и подошла к узкому, высоко расположенному окну. Его сделали здесь только ради бессолнечного дневного света, только ради того, чтобы поддерживать в исследователях присутствие духа в течение длительной изоляции.

Из него почти ничего нельзя рассмотреть, но я знала, что в глубине ледяных пустошей, раскинувшихся передо мной, есть что-то, что заставило моего коллегу продлить свое добровольное изгнание из мира еще на полтора года. Вчера это озарение мне казалось довольно простым, естественным, но уже сегодня я сомневалась в нем. Сомневалась даже в собственной способности пробыть здесь достаточно долго.

Это безумие, поразившее его, — откуда оно взялось? Мастер Рейхар прав? Дело в еде? Наша пища без исключения отравлена и каждый новый день я должна буду думать о незаметном яде внутри моего тела? О том, как он отнимет у меня разум? Это произойдет внезапно? Или я почувствую его жестокую поступь?

Я бросила испытывающий взгляд в сторону запечатанного конверта, но, даже если бы из записей очевидно явствовало, каким образом разум покидает отравленного, какие у недуга предвестники, полученные знания никогда не перевесят позора, каким бы я себя запятнала.

Я вернулась за стол и к бумагам. Структура льда на Белой Тишине неоднородна. Точнее, мы имели дело не с безликой массой затвердевшей жидкости, а с целой историей, рассказанной замерзшей водой. Анализируя ее состав, мы поймем, какая именно вода замерзала здесь, откуда она взялась, что в ней.

При закладке Хрустального Ока неукоснительно требовалось держать стерильными органические соединения. Из них мощности завода постепенно создали бы сырье для выработки топлива. В исходном составе нельзя было допустить и доли процента посторонних примесей, поэтому окрестности стройки на километры вокруг обрабатывались с воздуха составами, убивающими вероятные загрязнители. Остатки этих составов безусловно попадали в почву, оттуда — в воду.

Они способны сохраняться там сотнями лет. Именно по их наличию мы собирались сначала подтвердить гипотезу о том, что Белая Тишина когда-то принадлежала большой суше, а при стечении обстоятельств, на которое рассчитывали спонсоры экспедиции, — проложить по концентрации курс дальнейшего бурения льда там, где мы укажем.

Шурфы для получения ледяных кернов на определенных глубинах находились в нескольких точках, часть из них достигалась пешком, другие — с помощью големов. Многие из буровых установок работали автоматически, и у мастера Трайтлока наверняка имелся график их обхода для получения образцов.

Действительно, в ближайшем будущем, а именно завтра, мастер наметил визит к точке с координатами в получасе ходьбы отсюда. Развернув карту, я склонилась над ней, проверяя, успел ли мастер Трайтлок проложить маршрут и оставить какие-то особенные пометки, требующие обязательного присутствия кого-то из группы мастера Тройвина, или у меня есть возможность договориться о сопровождающем непосредственно с господином Тройром.

Специальные пометки имелись. Что-то написанное чрезвычайно мелко — мастер Трайтлок, очевидно, ожидал, что подобными указаниями со временем покроется вся известная нам карта Белой Тишины, и потому экстремально экономил место.

Потянувшись за лупой, я увидела очки, аккуратно оставленные на салфетке для ухода за линзами, и отвлеклась на то, чтобы найти для них футляр. Затем положила его на конверт с дневником. После конца рабочего времени я отнесу личные вещи в комнату мастера Трайтлока. А сейчас — порядок экспериментов. Посмотрев на отметку через увеличительное стекло, я прочла: «Идите одна. Не говорите никому».

Я выпрямилась, почувствовав, как напряжение буквально сдавило мне шею сзади. Мой разум сразу же подобрал несколько подходящих гипотез для объяснения этого указания, адресованного, безусловно, женщине, коллеге, но не успела обдумать ни одной: мои размышления прервал шум, разнесшийся по всей станции.

Влекомая не столько интересом, сколько желанием отстраниться от тревожащей меня карты, я вышла в коридор. Прямо мимо меня пронеслась, скользя по ровному полу когтистыми лапами, живая и совершенно органическая собака. От неожиданности я вскрикнула и прижалась к стене, что крайне развеселило механоида, стоявшего в конце коридора.

По голосу я безошибочно узнала Найлока и вскинула на него взгляд, испытав острый укол стыда и недовольства, граничащего с ненавистью.

— Что вы себе позволяете? Откуда вы взяли и как провезли сюда этих существ? — резко спросила я, быстро сокращая между нами расстояние.

— Привез в багаже, — рассмеялся мне в лицо мужчина, согласно документам Центра кадрового администрирования участвовавший в моем зачатии, затем исчезнувший из жизни всех, кто был хотя бы косвенно связан со мной, а теперь по каким-то собственным сумасбродным причинами решивший, что моя жизнь связана с его безумной судьбой. О ней я ничего не хотела знать, но тем не менее знала. Знала.

Потому что ее подробности не сходили с первых полос газет: скандалист, любимец женщин, пьяница, азартный игрок и смелый предприниматель. Ему сходил с рук любой риск, позволяя на ходу обрастать легендами и домыслами об истоках своих удач, провалов, денег, эксцентричных поступков.

— Каким образом вы провезли на борту Сестры Восхода умертвий и скрывали их здесь?

— В кормящих ящиках! Ишь, ну смотри, как бегают! — не унимал бравады он, отдавая знак указания на животных. Те носились по станции, оглашая главный корпус лаем, не иначе как в ужасе от трагической перемены обстановки и климата.

После долгого медикаментозного сна, когда их хрупкие жизни поддерживались только автоматической подачей питательных веществ и воды, собаки испытывали проблемы со здоровьем. То один, то другой пес падал из-за головокружения, невольно испражняясь прямо на бегу. Отвратительно.

— Смотрите, смотрите, разве это не уморительно? — отдал знак внимания Найлок на одно из животных, которое, пытаясь найти выход из станции, оскользнулось на бегу и ударилось об угол стены на повороте коридора. — У меня, знаете ли, тоже здесь своего рода исследования! Хочу узнать, как в условиях Белой Тишины такие существа себя поведут. Будет ли толк от них?

— Ни от них, ни от вас здесь нет решительно никакого толка!

— Ну-ну! — высокомерно отозвался неприятный мой собеседник.

Когда я смотрела на его лицо, меня не покидало ощущение, что саркастическая полуулыбка прилипла к его губам. Казалось, происходящее вокруг он воспринимает не более чем спектакль, устроенный вокруг него и для него. Чем бы ни занимался каждый из ученых и механиков, именно Найлок единственный здесь, кому предстоит решать в самом конце, как это все: хорошо или не очень, развлекает или же безнадежно скучно.

— Думаю, нужно им погулять, — сообщил Найлок и, словно бы не разговаривал до этого со мной, словно не нападала я на него, оголяя глупость его и жестокость, просто отвернулся и отправился к главному входу корпуса.

— Стойте, у вас нет никаких моральных прав выпустить их наружу! — осадила я его, но слова уже ударились ему в спину. Разозленная, я последовала за ним.

На лай вышли и другие сотрудники станции, желающие понять, что происходит. В их взглядах я чувствовала поддержку. Мы разделяли страх за то, что о моей связи с этим мужчиной станет известно и ко мне начнут относиться как к части его. Я ощутила стыд, но я не заслужила его ничем: ни своей научной деятельностью, ни работой под началом мастерицы Трайнтринн.

Нависшая угроза стыда только подстегивала меня в споре с Найлоком.

— Вы должны позвать сюда медика! Животным необходимо обследование здоровья! Как вы собираетесь их кормить? Чем? На сколько дней для них запасен паек?

Он продолжал идти к выходу, словно не замечая моих слов, не замечая меня вовсе.

— Что здесь происходит? — Это подоспела на шум госпожа Трайнтринн. Она тоже смотрела на меня. Она все, все знала. Она знала, что я — часть этого отвратительного фарса, хотя ни в чем не виновата.

— Остановитесь немедленно! — приказала я Найлоку и, требуя к себе внимания, дернула его за локоть.

Раздался ужасный звук — мне показалось, что кто-то со всей силы ударил ледорубом в дверь. Найлок обернулся ко мне, и на какую-то долю секунды опоздала маска, обычно крепко сидевшая на его лице. Оно обнажилось во всей истинной своей неприглядности: в глазах мелькнул хищнический огонь, морщины благородной старости приобрели плотоядные черты, и я почувствовала, что, дотронувшись до него, сунув руку в сгущающийся вокруг него воздух, во тьму, стремящуюся к его телу, как к некоему магниту, я совершила роковую ошибку.

Звук, с которым кто-то снаружи пытался проломить дверь, повторился, и, вздрогнув, я осознала, что он шел не от тела Найлока, а в действительности от двери, с обратной ее стороны, от пустошей. Прежде чем я свыклась с этой мыслью и сделала хотя бы одно предположение о том, кто так жестоко ломился сюда, удар повторился, став еще яростнее, и одна из собак, заскулив, легла у ног госпожи Трайнтринн, то ли ища защиты, то ли смиряясь с обреченной своей судьбой.

Мастерица дирижабля, приказав нам держаться на почтительном расстоянии от входа, сама подошла к двери и одним движением ее распахнула. На той стороне обнаружилась фигура, полностью покрытая снегом. На какое-то мгновение мне показалось, что он, сам снег, вопреки законам физического мира впитался в одежду механоида за порогом, врос в нее, стал одним целым с тканью, со стеклами защитных темных очков, что весь этот механоид состоит из снега и холода, из него отлит, выкован. Он весь, как и ледоруб в его покрытых колким инеем рукавицах.

— Кто вы? — спокойно, властно, но тихо спросила госпожа Трайнтринн, захваченная, как и мы все, представшей фантастической картиной.

Механоид на пороге не ответил. Вместо того он повалился на колени там, где стоял, и яростно, отчаянно захохотал. Этот смех, совершенно безумный, пронзил меня до костей. В ужасе я смотрела на госпожу Трайнтринн, словно она была в силах объяснить это странное явление, сказать, кто перед нами и как появился здесь.

И она смогла. Поведя себя хладнокровно, мастерица обошла хохотавшего на коленях механоида, не боясь его ледоруба, и, счистив рукавом форменного кителя снег с области лопаток, прочла:

— «Госпожа Исхетаар. Экспедиция 1016. Золотые Кроны».