В холод

Глава 22

Рейхар

Четвертый день экспедиции

Ледяные пустоши

Ясно

Опасаясь возвращения странного существа, мы договорились спать по очереди, и первое дежурство выпало мне. Голему не требовался сон, но он остро нуждался во времени на самодиагностику, ведь боли — естественной и удобной механики обнаружения повреждений, дарованной механоидам, — он не имел.

Я слышал, мол, кто-то из инженеров хотел научить големов чувствовать боль. Я слышал, мол кто-то из врачей хотел научить механоидов стать бесчувственными. И никто из них не преуспел, хотя когда-то, до Второй Войны Теней, компания по перевозке ликры в трупах использовала боль в мертвых телах, чтобы экономить на диагностическом оборудовании. Во всяком случае, так поговаривали.

— Как вы думаете, что это за существо? — тихо спросил я госпожу Карьямм, когда передавал дежурство. Заснуть я не спешил, несмотря на усталость, — ноющая боль в руке и груди не дала бы мне быстро провалиться в сон.

— Мамонт, — мрачно отозвалась она и быстро повернула ко мне голову, когда я не сдержал смешок. Глаз ее в темноте я не видел, но враждебность резкого движения буквально обдала меня гневом. — Вы не отсюда, мастер Рейхар. Вы ничего не знаете об этой земле.

— Мне кажется, я читал о ней достаточно, — улыбнулся я в ответ. — Да и бывал, мы изучали поведение газов в аэростатах в этих широтах, когда проектировали Сестер.

— Но не родились здесь и не учились, — холодно повторила она. — Вы не видели их кости.

— А где вы родились, где учились? — мягко поинтересовался я не потому, что не помнил из личного дела, а желая понять, что ей самой интересно о себе сказать.

Карьямм всю жизнь провела в северных широтах, в небольших городах близ Изразцов. Она воспитывалась в работном доме при добычном предприятии, потом увлеклась исследованиями этого региона и дважды штурмовала Белую Тишину в группах разных лидеров.

К госпоже Карьямм я проникся симпатией еще до того, как встретил. И она это знала. Но вдруг, помимо всего этого, существовало что-то особенное, что-то безусловно важное для нее лично, о чем не спрашивают мастера Центра Кадрового Администрирования, но что станет важным, даже определяющим в нашей с ней дороге?

— Я о себе говорила достаточно. Похоже, и вам пора? — поджала губы она, глядя на меня с тем же вызовом. — Вас наняли «Северные Линии» или «Бурые Ключи»?

— Золотые Кроны. — Я улыбнулся, а потом пояснил: — Я серьезно. Наши спонсоры в реальной жизни жестокие конкуренты, и никто не хотел, чтобы главой экспедиции стал ставленник другого предприятия. Поэтому арбитром выступили Золотые Кроны, как город-изобретатель «Пути в холод» и строитель Хрустального Ока. И вот… я здесь!

— Но зачем? Вы же не исследователь и никогда не стремились им быть, вам не нравятся эти места, не нравится настоящее напряжение тела. Вы просто инженер.

— Я — авиатор, — поправил я, но для госпожи Карьямм, кажется, мир был куда проще моего, и механоиды в нем делились на тех, кого манило к себе неизведанное, и тех, кто счастливо, но глухо жил, не слыша его зова. Меня, она, похоже, безоговорочно записала во вторую категорию, для чего ей не требовалось личного дела.

— Вы строите машины, вот и все.

— Мы всегда являлись частями машин в широком смысле. В древности — частью идущих городов… Когда-то некоторые механоиды даже не считались отдельными личностями, но… все меняется. Точнее, все меняют. Все меняют мир.

Она щелкнула языком, прерывая наш еле начавшийся разговор. Видимо, отдавая этот знак, она хотела дать мне понять, что моя душа перед ней как на ладони. Вычищена, взвешена и признана чуждой. Если бы я ей что-то приказал, она бы выполнила. Но не более того.

— Я очень отличаюсь от мастера Тройвина, — улыбнулся я. — Действительно, я родился в Восходящей Луне и много стажировался в Низком Ветре. Оба эти города — небесные порты, жизнь в них крутится вокруг снабжения Луны. Просто представьте: там все, что не входит в связанные с этим механику и бюрократию, словно бы и не существует. Я не сомневался, что всю жизнь буду рассчитывать баллистику паровых катапульт, а если и строить воздушные суда, то только для снабжения звезд. Но я ошибался, госпожа Карьямм. — Устроившись поудобнее, я убедился в том, что она слушает. — Однажды я получил грант на стажировку в Лисьем Доле. Я… не вернулся оттуда. Мне кажется, я до сих пор так оттуда и не вернулся. Я сроднился с ним всем сердцем.

— Лисий Дол — это город-сын Изразцов, — мрачно отметила госпожа Карьямм.

— Да, но сам Лисий Дол иного мнения. Это столица современного дирижаблестроения. Она обязана своим положением особенным природным условиям. Они самобытны.

— Ну да, — согласилась исследовательница с нескрываемым шовинизмом в голосе. — Что ж там местные без выходца из Изразцов этого не замечали? Они же устроили там шахту. Каторжную шахту! Есть большая разница между тем, чтобы зарываться в землю, и тем, чтобы взлетать в небо!

— Я нашел брешь в вашей броне, — беззлобно поддел я ее. — Вы видели мамонтов?

— Видела их кости. И это не кости обычных ходячих домов. Я видела органические включения. Прямо в конструктивных элементах. Стены из костей. Кто-то приспособился выживать в этих широтах и выживал долго. Вдруг те, кого мы называем мамонтами, — на самом деле ходячие дома выходцев из Хрустального Ока? Это никому не известно. Вам об этом не напишут в отчетах.

— Вы правда считаете реальной теорию о том, что жители Хрустального Ока построили самоходные дома со стенами из костей, обтянутые живой органической кожей, жировой прослойкой и мехом, и на них путешествовали по Белой Тишине, ища выход в мир?

— Я уже ответила на этот вопрос. Я видела то, что видела.

— Это машины черных искателей, не более. Что они только не придумывали, лишь бы добраться до Хрустального Ока первыми. Сколько здесь погибло плохо организованных экспедиций? Я думаю, сотни, и рад, что вы не столкнулись с ними живьем. Я слышал, они не слишком любят оставлять свидетелей.

— Я сталкивалась с ними. И, как видите, вполне осталась.

По ее изменившемуся тону я понял, что тема закрыта, и потому принялся рассказывать о Лисьем Доле. О его зорях, о том, какой там ветер, как там хочется жить, чувствовать свое сердце, пропускать небо через себя, как там манит ветер, как близок он там, какой родной. Рассказывал о воздушных шарах, как они поднимаются по утрам, десятки, самых разных расцветок.

Я ничего не знал о том, как мастер Тройвин сейчас покидал последнее место безопасного ночлега и отправлялся затемно, под светом одного магнитного сияния, вперед, к телу погибшего Отца Черных Локомотивов, ожидавшего сотни лет его, только его одного.

Я ничего не знал о том, как несется в санях по свежему снегу госпожа Лейнаарр и как говорит она со своим отцом о делах и смертях, никак с ней не связанных, но спутавшихся вместе в один сложный и плотный клубок ради ее рождения на свет, и задается вопросом: что есть на самом деле Белая Тишина?

Все эти пути, эти дороги, связывая воедино наши судьбы, казались бы мне проторенными в ледяном лабиринте дорожками, которые складываются в один правильный маршрут к его сердцу, но увидеть его можно, только если подняться высоко, если подняться к самому небу и посмотреть на гуляющий под магнитным сиянием снег из-под самого Сотворителева крыла. И я говорил, я говорил о том, как полюбил небо. И о том, как простил ему его несбыточность, бесконечную сложность, неумение мне ответить взаимностью.

— То, что мы любим, убьет нас однажды, странствующая госпожа. Это верно и для исследования севера, и для исследования неба.

— И для выпивки, — заключила госпожа Карьямм. Я укоризненно посмотрел на нее, а она протянула мне флягу.