В холод

Глава 25

Дойсаанн

Четвертый день экспедиции

Северный склон горы Р-298

Снег

— Не шепчитесь, я запрещаю вам шептаться!

Как только хозяйка Нейнарр крикнула, я вздрогнула всем телом, прижимая к себе госпожу Кайру. Всю ночь мы с ней так и провели: прижались крепко-крепко друг к другу и, как я чувствовала, не спали совсем. Госпожа Кайра пришла в себя, но встать сил у нее не хватило. Она лежала, смотрела в потолок гондолы. Видела, наверное, эти ее железные дороги, которые мечтала найти. Свои открытия, каких уже не случится.

Я сама органику никогда не изучала, зачем мне органика? Но ясно, что госпожа Кайра повредила голову, вот оно и пошло. Что там точно, только врач для органики скажет, а я не врач, я механичка для мертвого дирижабля…

Вот я и держала госпожу Кайру поближе к себе. Согреть ее я могу, ноги размассировать, тело, перевернуть, вот и все. С водой у нас проблема. Три набора тревожного запаса — три таблетки сухого спирта, на них мы натопим снега на пару глотков, вот и все. Мастер Рейхар оставил свой запас, спасибо ему, только мало. Мало этого.

Нам запрещали разговаривать между собой, да вот я не слушалась, говорила с госпожой Кайрой. Говорила, мол, справимся. Ничего, ничего. Справимся. Мы дождемся мастера Рейхара, дождемся Сестру Восхода. Дождемся помощи, но за это-то хозяйка Нейнарр нас и наказывала. Она стучала и требовала полной тишины. Говорить нельзя. И, кажется, спать нельзя тоже.

Я-то все, дура, верить отказывалась, что хозяйка Нейнарр как-то, почему-то не знает о смерти Сестры Заката. Придумывала причины, как так случилось: выступ в скале, вдруг ей вид закрывает, или сама хозяйка Нейнарр ранена как-то… Ослепла? Встать не может, придавило ее?

Да чего я только не придумывала, лишь бы не признавать, что хозяйка Нейнарр тронулась умом. Там, где я решила умереть, только за Сотворителя схватившись, только ему доверившись, она ничего от бога не взяла. Решила, что раз она жива, то Сестра Заката тоже, ведь у них одна на двоих жизнь. Мой Сотворитель…

Я, как вернулась, рассказал все толком, как есть. А она потребовала отчитаться о проведенном ремонте. Я ей сказала: никакого ремонта не производилось, нечего ремонтировать, вытекло критическое количество ликры, гондола мертва, дирижабль мертв, Сестра Заката — мертва. Ее никак нельзя вернуть к жизни!

— Давление в ликровых венах вот-вот упадет до критических отметок, — вот как сказала хозяйка Нейнарр уверенным, даже спокойным голосом. Точнее, нет, она беспокоилась. Беспокоилась о Сестре Заката. — Вы должны вернуться и закончить ремонт.

И тут, даром что вся гондола изнутри выморозилась, я еще больше похолодела. Я поняла: вот оно, я здесь одна, с умирающей госпожой Кайрой на руках, наедине с потерявшей рассудок хозяйкой дирижабля, а мы от нее зависим, ведь у нее вся присадка. Она напомнила:

— Вы поклялись, что предотвратите смерть Сестры Заката.

— Да, но…

— Вы дали обещание и должны его сдержать. Возвращайтесь на обшивку и закончите ремонт. У вас на работу один цикл работы присадки…

— Не хватит! Мне мало! — зря я затараторила, выдала себя с головой. — Дайте хоть три капсулы с собой…

В проеме под каменным выступом появилась рука, оставила присадку. Я приблизилась — а там только одна капсула.

— Вы остановите течь или умрете, пытаясь.

Закрыв глаза, я ясно увидела перед собой лицо госпожи Нейнарр — исковерканное ненавистью. Думает только том, как не знать, что судно умерло. Да оно да. Умом-то она тронулась, а способность остро и быстро мыслить не потеряла, читает меня по мельчайшим признакам, какие я сама-то о себе не знаю.

Она поняла, что я ей вру, разгадала мой план подняться на крышу обшивки и по ней перебраться на другую половину гондолы, обезвредить ее, получить контроль над всей присадкой и распределять ее по своему усмотрению до тех пор, пока не подоспеет помощь.

— Хорошо. — А что я еще скажу? — Я вернусь на обшивку…

— Тише! — прервала меня хозяйка, и я представила, как она дергано поворачивает голову, словно к чему-то прислушиваясь. — Меняется ветер. Вы слышите?

И верно: ветер усилился, начав с двух шквальных порывов, и дальше продолжил крепчать.

— Начинается буря, в пургу вы не закончите ремонт, — сказала госпожа Нейнарр озабоченно. Безумная, безумная! — Нам нужно больше живой ликры для поддержки Сестры Заката. Быстрее, — велела она мне, — подтяните сюда труп. У меня есть инструменты…

— Что?.. Вы из трупа в труп ликру гонять будете? Вы…

— Сестра Заката жива! — сорвалась на крик хозяйка, и вот тогда-то ударила по обшивке впервые.

— Я не стану. Я не стану. Я отказываюсь!

— Хорошо, — неожиданно быстро согласилась госпожа Нейнарр, и я сделала шаг назад, словно если стану от нее дальше, то ее безумие мне не передастся. — Хорошо! Вы можете ничего не делать. Вы можете преступить клятву и не чинить Сестру Заката, можете дать давлению в ликровых венах окончательно упасть. Можете ли вы? Да, да, вы можете, и ни я, ни что-либо иное в идущем мире не способно вас принудить поступить по совести…

— О какой совести вы, вообще?..

— Не в моей власти принудить вас поступить по совести, Сотворитель видит: сие есть выше моих сил. И я не стану вас принуждать.

Я ждала, что хозяйка дальше скажет, но она молчала, и я даже ее позвала, но она не откликнулась. С той стороны установилась стена полной, непробиваемой тишины.

Я села рядом с госпожой Кайрой. Не знала, что еще сделать. Принялась растирать той ноги — надо гонять кровь, гонять кровь. Будем держаться до того, как придет подмога, а подмога идет, подмога в пути. Справимся. А подмога придет. Сомневаться в спасении нельзя. Господин Рейхар уже, наверное, добрался, он, конечно, уже долетел до базового лагеря, и Сестра Восхода, конечно, начала поисковую операцию. Нужно продержаться одну ночь, один день. Нас найдут. Да. Да оно да.

Я думала и думала одно и то же — нас спасут, мало воды, мало тепла, — а потом зазвонил хронометр госпожи Кайры. Поднявшись и переборов головокружение, я быстро подошла к проему под каменной глыбой, через который госпожа Нейнарр давала нам присадки, но там оказалось пусто.

— Звонит хронометр! Нам нужна присадка! — позвала я и не получила ответа. — Нам нужна присадка! Пожалуйста!

И — снова тишина. Прошли секунды. Она, две, три, и каждая равна смерти.

— Госпожа Нейнарр, Сестра Заката мертва! Вы — наша хозяйка, мы зависим от вас, вы за нас отвечаете! Вы не имеете права позволить умереть пассажирке без причин! Никто не виноват, произошла авария! Мы сделали всё, всё, мы всё сделали правильно! Госпожа Кайра умрет, она умрет, если вы не дадите присадку! Пожалуйста!

И снова тишина. Тишина и звон. Присадки не было.

— Вы — тварь! Будьте вы прокляты! Вы сумасшедшая! Тварь! Тварь! — крикнула я утробно, почти зарычала и вернулась к госпоже Кайре в несколько шагов.

Я сорвала с пояса раненой присадку и ввела ей. Теперь одной капсулы хватало только на три с половиной часа. Устроившись у ее ног, я пересчитала весь оставшийся в нашем распоряжении запас: у меня самой ничего, две последние капсулы у госпожи Кайры, четыре у моего погибшего напарника. Это все.

Я поднялась и сорвалась в сторону безумной хозяйки:

— Будьте вы прокляты! Вы сумасшедшая! Сотворитель видит! Он вас накажет! Тварь!

И тишина в ответ. Голова не думает. Холодно, я даже обругать ее не способна, слова в голове все одинаковые. Надо держаться. Я пересчитала присадки еще раз. Шесть капсул. Запас всего на одну ночь. Но за ночь нас вдруг и найдут?.. Если мастер Рейхар долетел, если он правильно запомнил координаты — мы продержимся. Я же не умерла вместе с Сестрой Заката, чести-то у меня больше нет, значит надо жить ради госпожи Кайры. Она теперь тот механизм, о ком я обязана заботиться. Жизнью обязана, больше — душой.

А если мастер Рейхар мертв? Тогда и мы мертвы. Точно. Если он мертв, если Луна оставила его, если он в пути, но доберется позднее, если Сестра Восхода направится не прямо к нам, а ошибется хотя бы немного, заплутав среди этих безымянных гор… Надо сообразить план. План не на одну ночь. Как мне поступить утром?

— Я пойду на обшивку, — громко сказала я. — Я попробую закрыть пробоину.

Но тишина никак не поменялась. Ничего не произошло.

Что делать? Что мне делать? Вести журнал работ, иначе нельзя, неправильно. Я достала химический карандаш и сделала на скале запись обо всем, что произошло, а затем открыла дверь. В гондолу ворвалась вьюга. Я закрепилась страховкой за обледеневшую лестницу и принялась подниматься, чувствуя сквозь варежки прожигающий пальцы холод. Добралась до крыши, с трудом глотая воздух, проносящийся с огромной скоростью, попыталась добраться на сторону хозяйки Нейнарр. Но путь преграждал еще один каменный выступ.

Препятствие, да, но преодолимое. Можно подняться по стене и спуститься с другой стороны. Без страховки, ведь закрепиться тут не за что, и без альпинистского оборудования. На одних только плохо слушающихся руках и ногах, но что есть, то есть, а что есть — того не отнять.

Зазвонил хронометр, с трудом перекрикивая бурю, и я, потратив еще одну присадку, вернулась назад. Перебравшись в гондолу, борясь с желанием упасть, где стояла, и хоть немного восстановить силы. Не сейчас. Рано. Я уже не умерла с Сестрой Заката, а значит, нужно сражаться и дальше. Сняла страховку и только тогда опустилась на колени, хватаясь за жиденькое тепло. Здесь, внутри, хотя бы не задувал ветер.

Достав из спасательного запаса таблетку сухого спирта, я собралась запалить ее, но потом испугалась, мол, потрачу зря, и решила приберечь. Буря утихнет — наберу снегу, натоплю, попьем.

Зазвонил хронометр.

— Нет, — попросила я его, ну как так, как он смеет! — Нет, я же только что вводила! Я же только что потратила капсулу…

Но он продолжал звонить. Секунда. Секунда. Не звони, заткнись! Я умру. Я умру, а со мной и госпожа Кайра, а с ней и память о преступлении хозяйки Нейнарр, и всё, всё, что случилось здесь. Секунда. Я жила, а это удача. Удача — это яд. Как только положишься на нее, она подведет. Нельзя полагаться.

— Я выходила на обшивку, я устранила течь! — крикнула я, наклонившись, чтобы хоть что-то видеть под разделяющим нас камнем.

И я увидела ботинки. Припорошенные снегом ботинки хозяйки Нейнарр. Они появились в проеме и исчезли. Хозяйка ходила туда-сюда. Грелась, гоняя кровь в теле. Хронометр звонил. Еще одна капсула — еще один шаг прочь от хотя бы мнимой независимости от сумасшедшей по ту сторону скалы.

— Я сделала, что вы хотите, дайте мне капсулу!

Ботинки появились в поле зрения. И исчезли.

— Будьте вы прокляты!

Я поднялась и ввела себе присадку. Четыре. Осталось четыре. На двоих. И целая ночь впереди. Зазвонил хронометр госпожи Кайры. Мне бы закричать от беспомощности, но вместо того я почувствовала странное отчуждение. Будто я и не тут. Будто нет меня. Хронометр звонит. Я бессильна. Я ничего не могу. Ничего. Я ввела пострадавшей присадку. Три.

Выпрямившись, сидя на коленях, я перевела дыхание и принялась думать. Думать, как поступить. Я одна здесь, одна, и решения принимать мне. Скорее всего, нужно возвращаться туда, на обшивку, и в пургу добираться до госпожи Нейнарр. Риск умереть при подъеме огромен. При спуске — еще выше, но если остаться в полной власти сумасшедшей, то…

— Не дай ей себя сломить, — тихо произнесла госпожа Кайра. Ее глаза если и были открыты, то она смотрела на меня сквозь ресницы. — Сделай то, что она хочет. Поступай расчетливо. Дерись.

Я опустила глаза вниз, увидела, что госпожа Кайра сжимает мою руку, а прикосновения-то я и не чувствую. Слишком холодные пальцы, слишком холодная кровь.

— Ликра в трупе начала распадаться. Я сделаю, а она потребует подключить к мертвому телу и вас. Ваше тело остановит распад ликры, а сердце подтолкнет ее в вены гондолы. Но органика-то продолжит разлагаться, и вы умрете!

Меня прервал удар по обшивке. Не слова, но прямой запрет общаться с единственной живой и чувствующей душой в идущем мертвом, замерзшем мире.

— Делайте все, что даст вам время, — почти бесслышно прошептала госпожа Кайра, и я наклонилась, крепко прижав ее к себе, словно защищая от этих ударов по обшивке, от безумия с той стороны. Ничего у меня не вышло.

Я проснулась. А ведь не почувствовала, как провалилась в сон, но двигаться стало безумно сложно. Тело как не мое. Каждое движение стоило тепла. Крупиц тепла. Капелек, скопившихся на сгибах локтей и затекших до онемения ног, в поджатых плечах. Меня разбудил хронометр.

Нет, даже оба хронометра звонили. Я зажмурилась. Я не хотела делать ничего, не хотела признавать, что не справилась, уснула, потратив две из трех оставшихся капсул ликровой присадки. Была у меня надежда и вся вышла. Нет никого, все мертвы, Сестра Заката мертва, никто не пришел. Никто не пришел.

Подожду немого. Хронометр позвонит, позвонит да заткнется. И не будет нас, и все. И кончится. И холодно не будет. Да вот только жива, жива. Жива, да теперь без чести, а значит, нужно двигаться, двигаться. Двигаться ради госпожи Кайры, она моя новая сестра, закат мой, пусть будет рассвет. Нет чести, нет совести, но жизнь пока есть. Значит, будем бороться.

Я ввела капсулу госпожа Кайре, а потом себе. Сжав зубы, поднялась. Взяла мертвое тело под мышки и потянула. Труп не сдвинулся с места — стал слишком тяжелым. Очень хотелось пить, спать. Прошло только две ночи, только две ночи, и здесь, внутри, не сохранилось ничего от простого достоинства смерти. Они говорили: торжество разума над природой. Говорили: торжество воли над тайнами мироздания, жизни над смертью. Они умерли, и тут только холод. Торжествует он, господин. А мы обесчещены и мертвы. Вот и все. Вот и все…

Я напряглась изо всех сил, но тело просто не двигалось. Думать. Думать. Сил нет, но вес-то при мне. Я отклонилась назад. Я буду падать и этим сдвину. Это механика, она всегда работает, даже когда нет чести и жизни, один только холод. Труп поддался и медленно пополз вперед. Я перехватила его ноги, сделала шаг назад, снова отклонилась и упала сама. Поднялась на четвереньки. Я не поняла, как так произошло. Зачем произошло. Что творится с моим собственным телом.

Мы умерли, умерли. Перед закрытыми веками, пока меня вело тошнотворное, пропитанное холодом головокружение, я все выбиралась и выбиралась из жестяного ящика, вкопанного в землю, все поднималась и поднималась навстречу Сестре Заката, своей судьбе, я жива. Я буду жить хотя бы ради ее чести, чтобы мы сохранили свое достоинство, не опустились, не бросили друг друга.

Я вернулась и попыталась еще раз. Сменила тактику, принялась толкать. Потом вернулась, чтобы тянуть, но после всех усилий мертвое тело не преодолело и половины расстояния.

Подошла к каменному выступу и объяснила, так и так. Сказала. Никакого ответа, ни единого слова — только ботинки, шаг туда, шаг сюда, и все.

Я вернулась, я принялась за работу опять. И хронометры зазвонили. Оба. Одновременно. Я бросилась к проему под камнем:

— Если умрет одна из нас, извлечь ликру из трупа не получится! Вы должны дать нам присадку! У нас всего одна капсула на двоих! Вы слышите? Слышите?

Шаг, еще шаг с той, другой стороны. И тишина.

— Будьте вы прокляты! Прокляты! Прокляты!

Я бросилась к госпоже Кайре, ввела присадку ей. Вот и все. Вот и все. Я признала, я мертвая. Я протестовала против подлости собственной смертью. Против низости — собственной смертью, у меня ничего не осталось, смерть, смерть одна, и я ее провозгласила моим оружием.

А дальше я подняла на руки и дотащила до проема под камнем труп. Я еще никогда не чувствовала себя настолько сильной, еще никогда не чувствовала себя настолько мощной и уязвимой одновременно. Хозяйка Нейнарр просунула мне одну-единственную капсулу присадки. Введя ее, я вернулась к госпоже Кайре, обняла и прошептала ей на ухо, сокровенно и нежно, что мы выживем.

— Не шепчитесь, я запрещаю вам шептаться!

Когда Нейнарр ударила по обшивке, я почувствовала, что ударили по мне самой, и потеряла сознание.