В холод

Глава 36

Тройвин

Четвертый день экспедиции

Западный склон горы П-834

Снег

Дотемна мы успели подняться примерно до коленного сустава мертвого Отца Черных Локомотивов. Двигались мы тем же маневром — я шел впереди, выбирал лучший маршрут для Пугала и затем возвращался, служа ему верным проводником. Подъем не казался мне сложным, но при прочих равных условиях я предпочел бы идти самостоятельно, без голема, ведь для него здесь найдется множество опасностей из-за его веса. Что сказать, снегоходные големы, как ни хороши они для определенных задач, подходят только для исследованных вдоль и поперек маршрутов.

Применяя весь свой опыт, я стремился к тому, чтобы сделать наше движение безошибочным. Настолько безошибочным, насколько это слово вообще применимо к подъему, о котором ни я, ни Пугало не знали ничего, кроме одного простого и очевидного факта — великий Отец Черных Локомотивов так его и не миновал. Он двигался от края мира к центру. Шел к цели. К теплу. Вперед.

Ее, эту гору, он выбрал в качестве своего последнего пристанища. Отчего? Он упал здесь, встретив шоковое замерзание ликры мгновенно? Или лег, обессилев, чтобы выиграть для себя час или два наедине с собой перед тем, как встретить смерть и отправиться в великий путь по обратной стороне времени? Я верю, ответы нас ждут впереди. Я думаю, ответы нас ждут впереди. Я уверен — они впереди. Они отдадут себя нам без всякого остатка. Иначе никак.

Высмотрев хорошее место для привала, я довел туда Пугало, отдал ему знак остановки и подошел, желая обсудить план с его пассажиром. По моей просьбе голем поднял шлем, открыв измученное лицо моториста. С первого взгляда кому-то показалось бы, что он спит, но я видел, как веки дрожат характерно для механоида, смежившего их от одной только усталости.

Как бы несчастный ни хотел погрузиться в сон, тот его отторгал, гнал из себя, как охранник выгоняет на мороз потерявшего назначение работника. Больше ему уже не попасть туда, где есть тепло и отдых. Сон теперь был не для него. Он еле держался. Но дышал. Жил.

Я положил руку ему на плечо, отдавая знак внимания и пробуждая к разговору. Как я и ожидал, он открыл глаза не без труда, но с полной готовностью. Внимательно посмотрел на меня, ожидая отчета о том, сколько нам удалось пройти и какой план дальше. Я думаю, он надеялся, что мы не станем разбивать лагерь. Продолжим движение в темноте, экономя его последние силы. Но такое нельзя допустить. Горы не простят неосмотрительности.

— Здесь рядом коленный сустав голема, — начал я с новости, способной ободрить умирающего моториста.

— Не выйдет, — тихо сознался он, и прежде, чем я спохватился пообещать, что жизнь еще крепко держит его за руку, моторист пояснил: — По коленному суставу я не определю его имя.

— Имя?.. — удивился я. — Но…

— Имя никак. Там все серийное. Нет особенностей. Не выйдет… — Он долго кашлял, сделав перерыв от вымотавшей его речи, но я не слушал, ошеломленный новостью.

Я все понял. Сердце учащенно забилось у меня груди. Я понял, что прорыв ближе, чем я думал. Великое открытие у нас в руках, почти в руках. Прямо передо мной, перед нами. Необязательно ждать наступления утра. Оно так далеко. Необязательно выживать. Тянуть.

— Но по серийному номеру вы узнаете период изготовления голема? Конечно, не с точностью до…

— До года. Я точно скажу вам, в каком году сделали этот сустав.

Я отвернулся, пережевывая сознанием мысль, давно укоренившуюся в мозгу. Она приняла вид оформленного решения, но я не торопился озвучить его. Я руководитель группы. Любые ошибки, какие только будут ею совершены, — это мои ошибки. В любой, любой трагедии, настоящей и будущей, вина заранее лежит на мне. Только на мне. Я и так пожертвовал жизнью моториста ради имени мертвого голема на склоне. Я выдохнул. Я и так уже принес жертву жестоким духам холода и крови. Они мне должны. Они обещали. Обещали.

— Мы идем, — отдал я приказ Пугалу и отвернулся, собираясь начать новый рывок восхождения до самого тела коленного сустава. Голем, несущий раненого, не двинулся за мной. Он взбунтовался.

Я вернулся, присоединился ликровым клапаном к системе голема и полностью растворился в его чувствах. В разумном беспокойстве, беззлобном осуждении, мудром направлении к умеренному, взвешенному… к правильному решению. Темнело. Темнело. Мы не знали склона, у чьего подножья стояли. Да, идти меньше полукилометра, но для того, чтобы умереть, требовался только один ошибочный шаг.

— Ты прав во всем, — сказал я партнеру. Мы вдвоем с ним здесь. Вдвоем против Белой Тишины. Сказал это голосом, хотя мы и без того чувствовали каждый нюанс эмоций друг друга. — Ты прав, но времени мало. Все, что мы сделали и чего достигли до нынешней секунды, исчезнет к рассвету. Моторист не проходил акклиматизацию для этих широт, помни об этом. Отек легких убьет его к утру, и мы не прочтем номер голема! Мы ничего о нем не узнаем, и все… все пройденное будет зря. Я не прошу положиться на мой опыт, но моя удача… Я прошу положиться на нее!

Несколько секунд я ждал ответа, и голем двинулся вперед. Натянув и без того плотно сидящий капюшон, я пошел перед ним. Двигался быстро, но внимательно в опускающихся сумерках. Нет права ошибиться. Оступиться, соскользнуть. Упасть.

Шаг и шаг. Я прекрасно отдавал себе отчет, что излишняя самоуверенность, тщеславие иных восходителей становились ножом, приносящим кровавые жертвы горам и ледяным пустошам. Из-за уверенности в себе, веры в свою звезду, в свою тренированность и удачу погибали те, кто знал горы лучше меня. Но приходит момент, на одну чашу весов кладется забота о безопасности, а на другую — вся твоя жизнь, которая без достижения цели будет стоить меньше, чем стоит забытый самой историей на ледяных склонах труп. И тогда ты решаешь. И тогда ты идешь вперед.

Я остановился. Поднял взгляд вверх, в непроглядную тьму опустившейся ночи, к воздуху и снегу, казалось бы оставшимся прежними. И я понял, какую ошибку я совершил. Понял, как быстро и горько наказали меня мудрые горы. Мои духи ликры, не знающие ничего, кроме холодной и каменной справедливости.

Я вернулся к голему и попросил Пугало снова дать мне поговорить с умирающим механиком. Он открыл шлем. Внутри темнота. Механоид.

— Погода портится, — сообщил я ему. — Мы остановимся здесь.

— Нет! — жарко запротестовал он, ссутулившийся в позе, позволявшей ему хоть как-то дышать, схватившись горячей от не спадавшей с ночи лихорадки рукой за мою варежку. — Да нормально, нормально! Погода в порядке, вы что-то путаете… Да вон же, я вижу сустав отсюда, серийник-то там, в чем дело? Перепиши его и покажи, всего-то дел! Погода не портится!.. Вам кажется же! А! А?

Он был прав. Прав. Он, не я. Он, не я. Моя удача не позволит мне не воссоединиться с моей мечтой.

— Надвигается буря! — открыл я ему глаза.

— Не переживу я ее… Мне нужно только взглянуть… Ради Сотворителя, ради всего, что здесь есть, а? Мне нужно увидеть номер!

— Хорошо.

Я двинулся вперед. Голем снова отказался идти, он-то знал, что интуиция меня не обманывает, мы стоим на пороге шторма. И его не переубедить, он не даст и шанса полностью окунуться в безумие. Впереди ждал номер. Следовало подойти, переписать в блокнот и показать мастеру. Вот и все. Так просто. Близко.

Я пошел один, и непогода обрушилась лавиной, в мгновение.

Спокойная всего секунду назад ночь превратилась в жестокого, хладнокровного убийцу, принявшегося за сбор принадлежащих по праву ему, и ему одному плодов. Мой хронометр запищал, требуя срочно внеочередную дозу присадки, умоляя спасти себя от немедленной смерти. Я ввел присадку и пошел вперед.

Шаг за шагом, идя против безумного ветра, вонзающего в меня снег, словно ледяные дротики, я добрался до нашей цели, добрался до колена мертвого голема. Через время, снова поставившее меня на грань мгновенной смерти без дозы «Пути в холод», я открыл блокнот и, придерживая вырываемые ветром листы, переписал номер.

Я вернулся к Пугалу, потратив еще одну присадку. Три штуки. Итого три штуки. Три штуки. Их в норме хватило бы на большую часть суток.

Я забрался на второе пассажирское место в големе, оказавшись с умирающим спина к спине, и передал ему через плечо номер. Теперь оставалось только узнать, что он скажет. Узнать — как заслушать приговор. Сейчас он скажет. Сейчас скажет. Сейчас.

— Вы ошиблись!

— Что?..

— Неправильно тут написано! Некорректный номер!

— Возможно…

— Невозможно! Неправильно вы списали! Не бывает таких номеров, а!

Вот и все. Вот и все, чего я добился. Вот и все, чего стоил наш путь.

— Тогда разберемся завтра.

— Нет! — Он задохнулся, преодолевая спазм, и под конец выдавил из себя: — Нет никакого завтра!

Я бросил взгляд на горы. Стоя спиной к мотористу, я смотрел на весь наш проделанный путь, стремительно пожираемый темнотой ночи и шторма. На все, что я оставил за плечами, на все, что нас сюда привело. Буря полностью поглотила ночь, не дав нам и метра видимости. Вокруг бушевали только ветер и тьма. Ветер, тьма и цель впереди. Я не имел права смотреть в эту сторону. Я не имел права смотреть назад. Только не туда. Это опасно. Слишком.

Я вышел из-под защиты Пугала, еще раз попросив его помочь и получив решительный отказ. Открыл затворы со стороны моториста, подставил тому плечо, и вместе мы начали наше окончательное восхождение. Наш пик мира высотой всего в пару сотен шагов. Дорога обеих наших жизней, проложенная сквозь шторм. Сама овеществленная смерть, повенчанная бурей с осязаемой истиной. Они ждали нас там, впереди. Как и всегда — ждали. Ответы на все вопросы, ключ к нахождению самой желанной географической точки мира, дорога к прощению всех наших грехов, к обелению всех ошибок. Неиссякаемый запас топлива.

Это голем Хрустального Ока, это Отец Черных Локомотивов Хрустального Ока. Я верю. Я верю. Это он. Мы нашли, нашли город, пропавший в снегах эры назад. Мы ответили на самый горячий, западающий в сердце, живой вопрос геологии и археологии, мистики, алчного мира, думавшего, что город до сих пор собирает вокруг себя топливные богатства и легко решит любые проблемы нашедшего его предприятия: спасет от банкротства, проложит ему путь в будущее.

Вот он — он ничего не скопил, он умер здесь, как простой бродяга, и мы это докажем. Мы докажем через несколько, через десять, через девять, мы докажем это через каких-то пять шагов, проложенных сквозь ветер и снег. Среди кромешной темноты. Убивающей, жестокой. Абсолютной.

Я помог умирающему подняться на холодное, скользкое железо голема через время, стремительно утекающее, забирающее наши силы собой, зажег для него свет химического факела и с почти благоговейным ужасом принялся наблюдать за тем, как он считывает номер.

Проверив несколько раз, он отдал знак отрицания. Я схватил его за плечи. Сквозь защитные очки поглядел глаза в глаза. Как «нет»? Что значит «нет»? Этот номер не читается? Он ошибочный? Он неправильный?

Жестокий ветер не перекричать, и он присоединился своим запястьем к моему ликровому клапану. Мы соединились ликрой. В целое. Единое.

«Этот голем изготовлен в середине Второго мира. Хрусталик тогда давно зарос льдом. Он как мы. Просто мертвый на горном склоне. Он тоже искал. И умер. И всё».

Силы оставили меня, отхлынули, наподобие уходящей от берега волны, и напряжение, до того державшее мое тело, враз исчезло.

«Могу я назвать вас братом?» — передал через ликру вопрос моторист, и я согласился. Тогда он сказал мне последнее:

«Хорошо».

С этим он собственным усилием мотнулся вправо, соскользнув с механической глади колоссального безымянного голема, и, когда я добрался до его тела, жизнь больше не держалась в нем. Подняв глаза, ожидая увидеть перед собой только снег, холод и тьму, я понял, что к нам подошел Пугало. Он поднял меня, устроил внутри и осел, подогнув под себя тонкие ноги. Принялся пережидать пургу. Только движения. Он даже через ликру ничего мне не сказал. Осуждал, но защищал. Поддерживал, отрекаясь. Молчал.

Какое-то время спустя, может часы, я осмелился достать из кармана письмо. Жена моего брата несла его сюда, в снег, прочь от мира, ценой своей жизни. Я знал, горечью, разлитой в душе, знал: оно обо мне. Мне теперь оно требовалось как воздух, как присадка «Путь в холод».

«Дорогой читатель!

Не знаю, мужчина ты или женщина, голем или механоид. Я прошу принять мою исповедь и опубликовать мое письмо в любой газете, какая только согласится. Возможно, с момента моей смерти прошло уже много десятков лет, но холод ледяных пустошей сохранит и меня, и мои слова. Он надежнее любого сейфа.

Мой муж, исследователь Белой Тишины 237846 Кьяртар, осужден и отправлен на каторгу за убийство 398547 Айлейнатарр, танцовщицы, прославленной своими багровыми волосами. В ночь убийства с ним находился его брат 832476 Тройвин. И никто, никто и никогда не узнает, что именно между ними произошло и кто из них двоих зарезал ее, или это была она сама. Каждый вправе сказать, что я лишь обиженная женщина, брошенная мужем и преданная, но во мне нет никаких чувств, кроме сжигающей жажды справедливости…»

Я остановился. Я попытался вспомнить ту ночь, но снова наткнулся на непроницаемую тьму. Тогда я вспомнил ту женщину. Женщину с багровыми волосами, но, напрягая память, я никак не мог увидеть ее танцующей, ее волосы свободными. Она представала передо мной спокойной. В строгой одежде, с тугой прической, и все, что я знал о ней, — страсть. Она вспыхнула и сожгла вокруг себя все.

Страсть. Одна только страсть, не любовь, никакое не глубокое чувство. Я даже не уверен, что был трезв. Я вообще ни в чем не уверен, я только чувствовал свою силу, уверенность в собственной непобедимости. В том, что мир покоряется мне, как покоряется мне вершина за вершиной природа. Я легко целовал. Легко получал. Горел.

«…Никто не знает, что точно там произошло. Обоим братьям сказали одно и тоже: “Если вы признаетесь, то ваш брат получит шанс найти Хрустальное Око”. И мой муж согласился. Чтобы Тройвин, его слабый, трусливый брат, отправился сюда и получил славу, стоящую на костях стольких достойных. Все доказательства, все протоколы, которые я выкупила через черных посредников, продав все, что у меня есть, собраны в рюкзаке. Я несу их вперед, к вершине и смерти, вместо еды и чистой воды, вместо присадки. Мой “Путь в холод” содержит непреодолимый порок. Но я иду вперед. Потому что я знаю — тот, кто найдет мое тело, превыше остального ставит честь, чувство плеча, искренность.

Кем бы ты ни был, мой читатель, — ты мне брат или сестра, я обязана тебе, мы посмертно связаны. Тройвин даже после смерти не должен уйти от ответа. Он убийца, и еще многих, многих наверняка убил решениями в горах, продиктованными амбициями, а не соображениями безопасности. Не оставь, я умоляю, не оставь его имя чистым, даже если он найдет Хрустальное Око, не оставь его имя сиять, сестра, брат… Моя родная душа.

Прощай и будь благословен или благословенна.

Исследовательница Варьянн».

Я поднял взгляд вверх. Там простиралась тьма. Тьма, холод и Хрустальное Око. И моя дорога. Для завтра. Вперед.