В холод

Глава 24

Тройвин

Четвертый день экспедиции

Ледяные пустоши

Ясно

Когда мы умрем, наши души отправятся на обратную сторону времени. Они возьмут с собой груз из всего опыта и всей боли, нами пережитой. Они отнесут ее к самому началу времен, чтобы сложить из нее первые Машины Творения. И те дадут начало миру живых. Эти души видит в ликровом экстазе кайссе красной веры, для нее они красные, они очерчены красным ореолом и шепчут ей истины из будущего. Истины, делающие груз, несомый душами, неподъемным. Это очень простое и очень красивое представление о нашем посмертии. Когда я умру, я понесу к началу времен историю о Белой Тишине. Пути и дороге. Холоде, ветре. Снеге.

Ночь прошла хорошо, нас благословила Белая Тишина. Внутри Пугала мы двигались по заданному курсу. Лед под нами представлял собой не более чем бесконечную однообразную пустошь, постепенно поднимающуюся выше, к подножию горной гряды. Там, за ней, лежали ответы на вопросы.

Мне удалось проспать достаточно, чтобы восстановить силы. Отдых внутри Пугала я давно считал не менее продуктивным, чем сон лежа. С моим големом, с моим верным партнером и бессменным спутником я чувствовал себя настолько спокойно, как более нигде и никогда.

Когда я проснулся, силуэт умершего Отца Черных Локомотивов уже четко вырисовывался впереди. Он лежал совсем как труп механоида. Выглядел настолько же измученным, настолько же исстрадавшимся, как путник на последней стадии истощения, не знающий, что минутный отдых станет последними мгновениями его на черной и белой земле. Я представлял себе. Тихую смерть. Свою.

Это достаточно сложно описать, но, глядя на мертвое тело механического великана, построенного для того, чтобы выносить внутри себя эшелоны с производственными мощностями целого города-завода, выносить даже в случае извержения супервулкана, цунами, километровых разломов земли, выносить при необходимости на другой конец мира…. Глядя на это мертвое тело, я чувствовал изнеможение, постигшее его, напряжение, которое не вытерпеть. Я его понимал. Его боль, его смерть. Я ее видел, я ее видел много раз. Я сам ждал такой же.

Пугало позвал меня почти в самом начале дня, утро мне удалось провести в праздной дреме. Окончательно пробудился я непосредственно перед подъемом. Я созерцал его. Видел его отсюда во всей мрачной и торжественной красе, и если я хотел насладиться невыразимым впечатлением огромного мертвого тела, следовало оставить в памяти именно эту картину. Потом горы скроют его, и снова я увижу металлическую плоть, только подойдя вплотную.

Итак, вот он — огромный и отчаявшийся, великий и одновременно низведенный смертью до обычного безымянного трупа, какие неизбежно встречаются на склонах, а на частых для восхождения маршрутах служат и ориентирами. Я улыбнулся: этот мертвец стал вехой не просто в проложении пути, но в самом великом путешествии пытливой породы этого мира. Возможно, в последнем путешествии идущего мира, чья цель — нанесение на карту новых территорий и неизведанных земель. Я рад быть частью его, я рад, что он стал моей частью. Мне так несложно добраться до него, мне надо просто стремиться к себе самому.

Ориентир в пути. К будущему. Цели.

С этими мыслями я покинул укромное нутро Пугала, чтобы двигаться дальше пешком. До тела Отца Черных Локомотивов оставалось три или четыре часа хода, но дальше голему не следовало самостоятельно выбирать маршрут. Теперь за его передвижения нес ответственность я. Любая ошибка могла стоить жизни всем нам троим.

Пугало имел все, какие только придуманы, конструктивные особенности, позволявшие ему распределять вес при подъеме, карабкаться по крутым склонам, не вызывая за собой обвалы, и перебираться через небольшие трещины. Но его никак не назвать альпинистом, и он выполнял все ту же, общую для снегоходных големов, функцию — служить неустанным носильщиком и надежным убежищем при буре. Потому маршрут подъема на гору для него должен выбирать я, и выбирать осторожно. Тем более что здоровье моториста внутри Пугала не простит нам даже небольшой ошибки.

Задумавшись о несчастном, я вернулся к Пугалу и запросил данные о состоянии его здоровья. Как и ожидалось, за ночь ему стало хуже: продолжил развиваться отек легких. Почему — я не знал. Из-за травмы или из-за горной болезни с одинаковой вероятностью.

У нас имелся запасной кислород, и я приказал Пугалу его не жалеть. Но кислород в его случае не лекарство. Я искренне, я убежденно верил в то, что органику тоже нужно готовить для походов на север. Что концентрация на механике — эгоцентризм инженеров, и он будет стоить тем, кто им верит, жизней. Моторист верил Рейхару. Он умирает. Поэтому.

Если я прав и дело не в травме, а в климате, отек легких перейдет в отек мозга. Тогда, каким бы храбрым ни был этот моторист, он уже ничего мне не скажет. Он потеряет рассудок, затем умрет. И поэтому я обязан спешить.

Оставив его, я двинулся по направлению к возвышающимся впереди черным камням в легком стиле. Каждый лишний килограмм, взятый с собой, замедлит движение, скорость прокладки маршрута для Пугала и отнимет время у умирающего механика. На первый приступ я взял облегченный рюкзак, его содержимое позволит мне продержаться сутки до помощи Пугала в случае, если я сорвусь.

Шел я со всей должной осмотрительностью. Подъем не представлялся сложным, но среди мертвых восходителей есть две основные категории — новички и крайне опытные исследователи. Горы не прощают снисходительного к ним отношения никому и никогда. Все нюансы и сложности, какие встретятся при подъеме, просчитать заранее очень сложно, и даже на знакомом, хоженном многими экспедициями маршруте случаются смерти.

Иногда целые группы. За минуты. Полностью.

Некоторые из этих смертей мы получаем шанс расследовать после прихода следующей группы. Это делается по дневникам руководителя экспедиции и по заметкам рядовых его членов. Если речь идет о длительном сражении за жизнь в буре или срыве, то информация останется и обогатит тех, кто пойдет этим маршрутом за ними. Скорее всего, спасет жизни.

Но есть и вторая группа смертей. О них мы ничего не узнаем. Иногда мы находим тела, чью смерть не способны объяснить, иногда исследователи пропадают бесследно. Подобные смерти становятся причиной для догадок и даже легенд. И я уверен, что хотя бы часть этих загадочных смертей происходит из-за того, что наша органика куда более хрупкая, чем кажется. Что, стремясь забраться подальше и повыше, мы забываем задуматься о том, как ведет себя наше тело. Не слышим истинных его потребностей. И природа не прощает этого. Этого нам не прощает холод.

Я застыл.

Стоило мне подумать о себе как о первом живом существе здесь, я застыл. Впереди, не доходя примерно получаса до ступни умершего гиганта, я увидел фигуру. Она совсем рядом. Перед подъемом. Неподвижно.

Механоид — со спины не удалось рассмотреть, мужчина это или женщина, — сидел на коленях. Капюшон откинут, шапки или шлема не было, ветер зло играл с отросшими где-то до плеч косами. Ни один разумный исследователь не откроет здесь головы, и потому я сделал два предположения о том, кто передо мной: тот, кто успел потерять разум из-за отека мозга и скоро погибнет, или тот, кто уже мертв.

Впрочем, есть и третья причина — иррациональная, сакральная. Сидящий передо мной на коленях восходитель молился, спрашивая разрешения на проход вверх у духов ликры, кем бы он их ни считал. Однако эта версия казалась наименее правдоподобной. Слишком уж неподвижен он был.

Однако в любом случае на спине бело-серой куртки не имелось номера экспедиции, и я поспешил спрятаться, положив руку на оружие. Все стало серьезней: наши куртки имели яркие цвета. Нас легко будет разглядеть, потерпи мы бедствие. В расселине при срыве или среди бескрайних снегов гораздо проще высмотреть объект несвойственного для здешней суровой природы цвета.

Я сам, как и механик внутри Пугала, носил красную куртку, пропавшая экспедиция 1016 — оранжевые. Если бы нас пришлось искать, то только для оказания помощи и содействия. Мы не боялись. Не прятались. Показывались.

Бело-серые куртки, незаметные на заснеженном каменистом склоне, решались надеть только те, кто никакой помощи ни от кого не ждал. Потому что его экспедиция не санкционирована. Конечно, им бессмысленно писать номера экспедиций на куртках, а уж имена самих исследователей и подавно. Зато за оружие они брались легко, особенно отстаивая столь тяжело давшиеся им открытия. Черные искатели очень опасны. Чужие жизни для них ничего не стоят. Наоборот — они источник припасов и присадки.

Заняв укрытие, я принялся наблюдать за фигурой впереди себя. Меня чуть не выдал хронометр, который удалось перевести на новый круг за мгновение до сигнала. Фигура не двигалась. Она всё сидела на коленях там, впереди. В молитве. Или в смерти.

Я прождал еще почти целый цикл и только тогда уверился полностью — передо мной труп, и труп этот брошен своими товарищами. Никто не стал тратить время и силы на то, чтобы завалить тело камнями. Это не особенная редкость в подобных условиях. Время и силы здесь очень дороги. Вероятно, остальные в группе сами находились на последнем издыхании. Не удивлюсь, если погибшего некому было хоронить, потому что это он уже схоронил остальных. Схоронил или бросил. На склоне. Уйдя.

Оставив свое укрытие, я осторожно подошел к одинокой фигуре. Чем ближе я становился, тем более знакомой казалась освобожденная от капюшона голова. Тем больше смутных воспоминаний будил оттенок волос. Темный, как у настоящей северянки. Косы гуляли на ледяном колком ветру, показывая то и дело серому небу Белой Тишины треснувший череп. Обычное дело для умерших в холоде. Это не следствие травмы: мозг, как вода и ликра, расширяется при замерзании. Даже кости не способны удержать его внутри.

Подойдя вплотную, я сжал и разжал кулаки. К этому моменту я полностью осознавал, что личность мертвеца мне известна. Прекрасно известна, и я никогда не осмелился бы предположить, что узнаю об этой смерти вот так. Сегодня. Найду ее тело в цветах черных искателей. Этой гордой женщине не место среди них. Она всю жизнь работала на крупные предприятия. Она подняла на пики идущего мира не один их флаг.

Она легко вошла бы в состав Объединенной экспедиции. Да, я готов пойти плечом к плечу на приступ Белой Тишины с той, на чье мертвое тело я смотрел. И я хотел. Но ее кандидатуру «Бурые Ключи» отмели сразу и жестко, не объяснив причин. Даже сделать запрос запретили, и вот — вот и все. Безымянная экспедиция и бессмысленная смерть на самых подступах к величайшему открытию этого века. Этого мира.

Обойдя труп, я убедился в своих догадках со всей точностью. Ее звали Варьянн. Мой брат называл ее Варьянн, хотя полное имя у нее раза в три, если не в четыре длиннее. Ее брак с моим братом длился почти шесть лет. Тихий, но красивый роман двух равных. Расстались из-за новой возлюбленной брата. Женщины, чью огненную красоту отчаянно и страстно полюбил я сам. Из-за женщины с багровыми волосами. Танцовщицы с огнем. Воплощением страсти. Яркости.

Я тяжело выдохнул и позволил себе осознать смерть Варьянн. Смерть еще одной талантливой исследовательницы. Женщины, влюбленной в холод, в горы, в соревнование с новой степенью невозможного. Родной мне души. Родной, как мой брат, как многие другие, кто так и не вернулся домой, если у нас вообще был дом. Кто навсегда остался там, куда манило их сердце.

Но случившегося уже не изменить. Ее смерть здесь вызывала вопросы, и найти ответы — часть моего собственного пути. Моей собственной безопасности. Я не хотел бы умереть по тем же причинам, что и она.

Наклонившись к телу Варьянн, я посмотрел на хронометр и узнал, что она умерла в шесть тридцать утра четыре года и семь месяцев назад. Именно эту дату и это время показывал механизм, остановившийся, когда ее тело остыло. Я как раз готовился к Объединенной экспедиции, даже не пытался узнать, где она и чем занимается. После их развода с братом ее судьба меня особенно не волновала: я послушал бы, заведи кто-то разговор, но не более. Я думал, и для нее история эта закрыта, оставлена в прошлом.

Я признавал ее талант и смелость, опыт. Но она для меня оставалась просто еще одной восходительницей и исследовательницей из тех, с кем я мог бы пойти в экспедицию. Все же мы знали друг друга достаточно, чтобы я понимал — она не имела никаких связей с черными искателями. Такая, как она, не оказалась бы здесь по собственной воле. Кто-то или что-то заставило ее. И кто знает, не ждет ли эта причина меня впереди. Затаилась и смотрит. Сохраняет опасность. Подстерегает.

Как же я встретил ее здесь, в бесцветной экипировке, в одиночестве?

Я посмотрел на ее руки. Кожа на них оголена. Странно, но при отеке мозга бывают и менее логичные поступки, чем снятие варежек на ледяном ветру. В руках она держала небольшой кейс, похожий внешне на портсигар или несессер для таблеток. В подобных мы держали письма родным на случай нашей смерти. В них бумага не отсыреет.

Я взял кейс без колебаний, отметив что пальцы Варьянн не отморожены. Она достала письмо, чувствуя приближение конца. Дальше я открыл ее рюкзак и разобрал вещи внутри. Еды у нее хватало. Достаточно воды. И большой блок присадок.

Но, кроме необходимого, большую часть рюкзака занимали бумаги. Вместо теплых вещей и дополнительного запаса еды или кислорода Варьянн несла к краю мира какие-то документы. Она несла куда-то секретные чертежи или другие плоды промышленного шпионажа? Кто-то назначил ей встречу на краю мира? Впрочем, такие дела для меня не имели значения. Кто бы ни заказал доставку, он просчитался. Он не дождется. Не получит. Никогда.

В рюкзаке ничто прямо не объясняло смерть Варьянн. Поэтому я сосредоточился на присадке. Достав одну капсулу, я вскрыл и вылил содержимое себе на рукав куртки. Появилась резко пахнущая прозрачная жидкость, а внутри остался плотный осадок. За пять лет с «Путем в холод», будь он произведен по технологии, ничего бы не случилось.

Варьянн умерла из-за некачественной присадки в двух шагах от открытия всех наших жизней. Я посмотрел на мертвого гиганта. Всех наших жизней. Скольких именно? Трех? Четырех? Сколько нас в действительности мечтало о нем? Сколько видело его? Шло вперед? Погибло?

Я закончил разбирать рюкзак, забрал письмо, но не обнаружил дневника экспедиции. Я не узнаю, кто ее финансировал и сколько механоидов отправились с группой. Но… мне и неважно.

Вот и все. Дальше я не в силах здесь что-то сделать.

Я пошел к телу Отца Черных Локомотивов.

Я достиг его через час.