В холод

Глава 49

Тройвин

Тринадцатый день экспедиции

Хрустальное Око

Ясно

Ко мне приходила женщина, чье тело состояло полностью из металлических деталей. Она говорила со мной срывающимся, лихорадочным шепотом, словно от меня зависела ее жизнь. Думаю, я не ошибся, ведь она торопилась, часто оглядывалась и вздрагивала от каждого шороха. Но я не помню ни единого ее слова. Что она сказала? Что попросила? Забыл.

Я не знал, как долго находился внутри Хрустального Ока, для меня длилась одна нескончаемая ночь, или всего один час. Я бесконечно куда-то лез и срывался, просыпался от чувства свободного падения и дрожал от поднимающегося жара. Меня рвало, я отхаркивал розовую пену и снова куда-то падал и куда-то карабкался.

Мной никто не интересовался, кроме той молодой женщины, той девушки. Моя память наделила ее яркими багровыми волосами, но не знаю, правда ли они у нее были. Мне казалось, я опять пытался вспомнить, еще раз вспомнить, что произошло в ту ночь. Мне казалось, я вспомнил, но опять забыл в лихорадке.

Я нашел себя в тесной комнате, похожей на тюремную камеру. Она оставалась неподвижной, стены были исписаны в чьей-то попытке считать дни и хотя бы скудно их описывать. Я пересчитал бы и прочел, если бы мне достало сил. Если бы у меня остались силы.

Я пришел в сознание, точнее в ясное сознание, стоя на коленях в карцере. В металлическом ящике без окон, замкнутом со всех сторон. Всю оставленную мне одежду пропитывал пот. Я чувствовал себя, словно сбросил с плеч насквозь мокрый неподъемный ватник. Наверное, это подействовало лекарство, но я не помню, чтобы мне давали его. Я не помню. Все украдено. Мороком.

Пошевелившись, я привел в движение цепи. Те удерживали меня за металлический ошейник и за руки, связанные за спиной. Я не мог их видеть. Ног, были они связаны или нет, я не чувствовал. Скорее всего, я уже лишился или очень скоро лишусь ног, если у меня еще будет, конечно, возможность пожертвовать ими ради спасения жизни.

Как только тяжелый, неповоротливый звук передвигающихся цепей заполнил карцер, открылось небольшое смотровое окошечко выше моей головы и тут же захлопнулось. Я позвал, но никто не откликнулся. Я попытался встать, мне не удалось. Просто, завалившись набок, остался лежать, наблюдая за тем, как дрожит синее пламя в зарешеченных газовых рожках. Глубоко в стенах.

Сколько я прождал, мне не известно. Пришли двое и взяли меня под руки, собираясь выволочь, но их жестом остановил мужчина, почти вплывший ко мне. Видимо, он взглядом приказал закрыть за собой дверь, потому что именно так охранники и поступили.

— Тебя отведут к авве Хрустального Ока, — сообщил он мне мягко.

Он говорил со странным акцентом, я с большим трудом его понимал. Возможно, язык, на котором здесь говорят, очень изменился. Или, наоборот, остался прежним еще с той поры, как всё здесь рассыпалось в пыль, прежде чем снова собраться. Или я ошибаюсь, и механоид передо мной специально выучил современную речь, чтобы разговаривать с такими, как я. С подобными мне. Чужими здесь. Алчными.

Я ведь… С болью подняв на него глаза, я только сейчас это понял со всей очевидностью. То, что мне следовало понять еще ночью, понять, просто осмотрев собственную камеру. Я здесь не первый. Я всем этим пожертвовал, я все это отдал, и зря, и зря. Я уже далеко не первым оказался здесь. И я ничего не открыл. Сотворитель, это бессмысленно. И бессмысленно было с самого начала.

Я ответил ему:

— Хорошо.

— Там ты скажешь, зачем пришел сюда: ради топлива и мощностей Хрустального Ока. За его богатствами и мощью, скопленной за сотни лет жизни в земле. Тебя попросят повторить это еще дважды, и ты так и сделаешь.

— Хорошо.

— Что ты хочешь взамен?

Я ухмыльнулся грустно и сломленно. Меня же ломали. Получилось наконец. Удалось.

— Что я могу попросить?

— Жизнь.

— Жизнь мне нужна только на моих условиях. А этого никогда не будет. Мне возвращаться некуда. Из тюрьмы я попал в другую тюрьму. Я… скажу то, что вы просите. Это правда. Объединенная экспедиция пришла именно за этим. И когда умрем мы, придут новые, во всем похожие на нас, с теми же целями.

— Мы знаем, — сухо сказал мужчина.

Ему открыли, как только он повернулся ко мне спиной.

Потом меня отковали от стены, взяли под руки и потащили по узким, тесным коридорам. Я оглядывался по сторонам, но никого не видел, не видел даже дверей-карцеров, похожих на мою. Ничего, просто коридоры, коридоры, коридоры. Я закрывал глаза и видел точно такие же коридоры изолятора временного заключения в безликой гостинице, ставшей на годы мне тюрьмой. Я совершил невозможное, я принял все испытания, сломавшие всех до меня. И пришел туда же. Туда, откуда начал. Откуда ушел. Сбежал.

Коридоры закончились огромным залом, вероятно огромным только по местным меркам, но мне в тот момент показавшимся необъятным. Без всякого сомнения, он располагался на самом верху города, ведь накрывал его купол, созданный из органической плоти. В нем угадывались сводчатые кости, напоминавшие ребра, крепившиеся к осевой кости, изогнутой над залом, словно сам небосвод.

В дальнем краю находилась небольшая, на десяток ступеней лестница. Она никуда не вела. На третьей ступени от верха на троне сидел мужчина, на несколько ступеней ниже него на коленях стояли девушка и юноша. За спиной каждого возвышалось по паре охранников, державших у их голов пистолеты. У них есть огнестрельное оружие. Наверное, от черных искателей, которые погибали здесь сотнями и, кто как, были вооружены. Они изучали нас. Они изучали нас.

А рядом с лестницей стоял снегоходный голем. Не живой, само собой, просто его механическое тело. То самое, какое я видел внутри Великого Мертвеца. Вот кто убил существо, чей труп я нашел, вот кто открыл щель в груди мертвого Отца Черных Локомотивов. Именно поэтому Великий Мертвец лежал странно, спиной по направлению движения, — он устроился удобно, чтобы выпустить его. Его, великого. Его, первооткрывателя Хрустального Ока. Того, кем я не смог стать.

Пока мы приближались к авве, я чувствовал концентрированное внимание невидимых мне механоидов, направленное на немногих присутствующих. Никто из народа города не хотел показываться здесь, видимо боясь проклятий, которые я наложу на них взглядом. Они боялись, что я отравлю их безумием, если только на них посмотрю. Но они все следили через ликру, впитывая буквально каждую вибрацию от шагов ведущих меня вперед охранников. Это их дело. Их город. Их.

Мне позволили снова упасть на колени, я ничему не противился. Только посмотрел на девушку на лестнице. Да, это она приходила ко мне ночью, и волосы у нее были не багровыми, совсем нет. Черными, как и у всех здесь. Но я не мог смотреть на нее без странной боли в груди. Словно я виноват в том, что скоро произойдет. Словно ее судьба изменилась бы, будь здесь не я, приди сюда не я. Окажись здесь кто-то другой. Кто-то еще сильней. Она получила бы другое будущее.

— Ты пришел сюда как часть экспедиции по поиску Хрустального Ока? — спросил меня механоид наверху, очевидно авва.

— Это верно, — ответил я.

И здесь я не нужен, как не нужен в городе, откуда вышел. Как все-таки похожи эти две точки — конца и начала. Какие они душные, какие тесные и какие скучные. Какие они одинокие тут, прямо тут, в середине груди. Я проиграл все. Я проиграл. Окончательно.

— Какие цели у твоей экспедиции?

— Топливо. Хрустальное Око — это источник полезных ископаемых. Топливо… нужно нашим спонсорам.

— Что будет, если твоя экспедиция исчезнет?

— Она стоит очень дорого. За нами пошлют спасателей, но для новой потребуется собирать деньги с самого начала. Это долго. Несколько лет.

— Вот и все, мои дети, — сказал мужчина, обращаясь к юноше и девушке, стоявшим на ступенях лестницы.

Они дышали быстро и отрывисто, но спины держали ровно и не опускали глаз. Они были в чем-то уверены. В чем-то страстно, ярко уверены и сейчас, оставались при своей точке зрения, хотя увидели достаточно развенчивающих ее доказательств. Я ухмыльнулся. Хорошие дети, я тоже не отступился ни от одной странной мысли в голове. И вот мы тут. Делим смерть на троих. В самом удивительном месте идущего мира. В сердце тайны. Душе истины. Холоде.

— Я буду говорить с вами по отдельности и начну со своего сына. — Авва посмотрел на юношу, и я понял, что он важнее для него, чем я и любые мои жертвы, вся наша борьба, те многие смерти, что мы оставили позади. Ему все равно. Юноша встал и, сопровождаемый охранниками, готовыми стать палачами, поднялся на верхнюю ступень лестницы.

— Мой сын, — начал авва, обращаясь к нему снизу вверх, — этого мужчину не били и не пытали голодом здесь. Напротив, ему оказали помощь. Утром я подослал к нему мастера Орлока для того, чтобы тот подкупом уговорил его произнести угодную мне речь, но этот мужчина отказался от благ для себя. Он понимает, что его сегодня убьют, и уверенно свидетельствует о цели своей экспедиции. Потому что это — правда. Так неужели же ты и теперь продолжишь преступать свой долг ученика и сына, идти против воли аввы и своего отца и говорить о том, что Хрустальному Оку надлежит открыться миру? Говори, но обдумай свои слова, потому как бунт против города карается только смертью.

— Я принял решение, отец. Хрустальное Око должен открыться.

Я думал, в него выстрелят, но его обезглавили одним мощным ударом меча, который одетый в черное мужчина, стоявший до сих пор в тени, держал при себе обнаженным. Когда механическая голова юноши заплясала по ступеням лестницы, девушка, нужно думать его сестра, закричала совершенно отчаянно. Я поднял на нее взгляд, словно бы только проснувшись, — я не понимал, как в одном крике может существовать столько боли. Столько глубокого горя. Столько честности. Жизни.

И я вспомнил, как она приходила ко мне ночью. Как умоляла подползти ближе к двери, чтобы она мне передала ключ от цепей, ожидавших меня, от карцера, куда меня скоро посадят. Чтобы я освободил себя сам и вышел, когда услышу шум, и бежал вперед до тех пор, пока меня не встретят. Но я ничего не сделал. Так бывает. У каждого тела есть предел. Я, кажется, в этот раз достиг своего. И холод отнял у меня волю.

— Дочь, — тяжелым голосом позвал ее авва, и девушка воззрилась на него с холодной ненавистью во взгляде, — теперь свое слово должна сказать ты. Прошу тебя, подумай о том, что мертвые ничего не способны добиться. И если ты хочешь вести за собой город, принять его под свою руку однажды, сегодня ты должна остаться в живых.

Девушка ощерилась, показывая длинный ряд острых механических зубов.

— Что мне сказать… — прервал ее авва, уже по одному предшествовавшему этому оскалу напряжению понявший ее ответ, — что мне сказать твоей матери, которая молится за тебя, не вставая с колен, твоему сыну, который лежит в колыбели, не зная о твоем предательстве, тому народу, который любит тебя, даже видя, что ты натворила?

— Скажи им, что наш город должен расти, но он уперся в лед, который сотнями лет наращивал вокруг себя, желая защититься от мира. Скажи им, что наш народ рождает больных детей, потому что ликра его потеряла силы очищаться без механоидов из внешнего мира. Скажи им, что мир слишком большой. Чтобы противостоять ему всему, нам нужны союзники, а союзникам придется платить, и эта цена становится выше с каждым поколением, ведь народ наш с каждым поколением слабее. Скажи им это, отец, а когда тебя спросят, почему ты меня убил, ответь им, чтобы никто не мог обвинить тебя: «Моя дочь знала, на что шла».

Я будто снова проснулся и посмотрел на нее. Я не интересовался политическими играми этого города, но я впервые увидел их мир как полное отражение своего. Настолько полное и четкое, что на мгновение решил, что уснул и все вокруг — аллегорический сон, морок, куда погрузил меня мозг, желая показать мой последний выбор в этом мире. Причину моей смерти. Изнеможения, гибели. Поражения.

Потому что я знал, на что шел. Шел по лестнице из трупов тех, кто знал, на что шел. Я заранее, еще только начиная этот путь, согласился на то, что сам стану очередным трупом под ногой кого-то другого. Просто был абсолютно уверен, что выживу. Что я удачливее, сильнее, умнее, опытнее. В конце концов, что холод любит меня. Полюбит больше остальных, и эта любовь будет абсолютна, она никогда не кончится. Потому что я особенный. Потому что мое место на самом верху, на той же лестнице сплошь из мертвых тел, как у этого аввы.

И что сказать, мне повезло — в этой лестнице нет тел моих собственных детей. Но случись, что мне предложили бы выбор, я ответил бы как они, я ответил бы за них так же, как эта девушка, которой я намечтал багровые волосы. И мне не нужен другой ответ.

Но вдруг никакой лестницы нет? Вдруг всё — огромное кольцо нашего горького мира, и, поднимаясь, я одновременно спускаюсь к подножью, и, удаляясь, я одновременно приближаюсь к самому его сердцу? Я бессилен хоть что-то с этим сделать, потому я не знаю, на что иду? Никто из тех, кто умер по дороге сюда, не знал, на что шел. И эта девочка, эта смелая, глупая девочка, поднявшая восстание ради того, чтобы открыть город объединенной экспедиции, бесстрашная девочка, уже сейчас положившая своего новорожденного сына куда-то внутрь этой лестницы из обмороженных трупов…

— Ты не знала, на что ты шла! Ты никогда, никогда не можешь этого знать, ты дура! — кричал я, обвиняя себя. — Эгоистичная, глупая тварь! Самовлюбленная дура! Остановись!

На меня посмотрел тот, кого называли мастером Орлоком. Точнее, взгляды сошлись на мне, но его единственный проник прямо мне в душу. Он нашел там то важное, что тщетно искал долгие бессонные ночи я сам. Он обратился к авве, встав между мною и ним:

— Мой господин, авва города не знает страха перед врагом, не знает боли перед ранением, не знает холода перед снегом. Только три вещи нашего мира сильнее аввы Хрустального Ока. Авва должен быть слаб перед законом, — мастер Орлок говорил спокойно, распевно, словно священник, красиво опуская голос до бархатистого баса на особенно важных для него словах, — слаб перед искусством, особенно хулящим его и очерняющим, и… — он сделал паузу перед последней частью формулы, известной каждому здесь, но для меня совершенно новой, — перед Сотворителем. Судьба вашего сына решена, пусть судьбу дочери решит господь этого мира и холод.

— Ты хочешь, — ответил спустя длительную паузу авва, оставив позади собственное желание схватиться за протянутую ниточку, за предложенную возможность не идти до конца, — чтобы ее кровь не легла на мои руки. Ты милосерден. Но не должен я обвинять холод в том, что плохо воспитал своих детей и те восстали против меня.

— Мой господин, они могут быть правы. Их грех в восстании против мастера. Они должны умереть за этот грех, но необязательно сегодня и на этой лестнице. Пусть пришедшего чужака испытает холод. Пусть Сотворитель решит, жить ему или нет. Пусть он умрет, если умрет, и спасется, если спасется. И если он останется жить, по любым причинам, то вы отпустите свою дочь, и вы уступите ей место на лестнице. И когда она откроет город для экспедиции этого мужчины, подде́ржите на лестнице ее ногу.

— Твои слова я не в праве принять, — ответил тихо авва, — потому что один этот мужчина дошел из всей экспедиции, остальные мертвы, как донесли мне наши скауты. Сам он все равно что мертв, только благодаря нашим врачам продлена его жизнь, чтобы он свидетельствовал перед нами о своих целях. Разве я останусь аввой Хрустального Ока, если решения, невыносимой тяжестью давящие на меня, буду перекладывать на холод? Нет, мастер Орлок, я буду трусом, если сложу с себя бремя, удушающее меня, а трусу не место среди живых.

— Сотворитель сделает то, что захочет, — властно и громко произнес мастер Орлок, как-то по-особенному выпрямившись, со вдохом впустив в свое тело что-то большее, что-то горнее, что-то противное мне. — Решая, что заранее победил, ты ставишь себя выше бога. Ты выше бога, авва Хрустального Ока?

Авва мрачно промолчал. Не ответил. Отвернулся.

Но меня схватили и поволокли спиной вперед, очевидно действуя по его молчаливому знаку. Я смотрел только на эту глупую девушку на верхней ступени лестницы. Безрассудную, почти святую девушку на верхней ступени лестницы, с ней на двоих у нас была теперь одна удача и звезда. Одна на двоих. Теперь я жил для нее.