В холод

Глава 40

Лейнаарр

Пятый день экспедиции

Базовый лагерь

Снег

Найлок, не желая оставлять меня одну надолго, пустив собак, ушел в главный корпус и скоро вернулся с картой. Он расстелил ее передо мной и сказал:

— Вот, вот, дочка, вот все, что у нас есть.

Я посмотрела на лист с масштабной разметкой, где карандашом были нанесены известные контуры рельефа Белой Тишины. Эта карта находилась в кабинете госпожи Трайнтринн, и сама мысль о том, как Найлок туда вломился в рассветных сумерках, по сути ограбил ее, вызывала у меня гнев и чувство острого, жестокого отторжения его самого, каждого его действия, каждого слова.

— Ты меня ненавидишь? — спросил он почти вкрадчиво.

Я подняла на него взгляд. Я думала, он заставит меня немедленно рассчитать предположительное местонахождение Хрустального Ока. Фактически ничего сложного в этом нет, не требуется ни геологического, ни географического образования, и уж тем более не нужно быть гляциологом. Следовало просто хорошо знать архитектуру и технические параметры Хрустального Ока.

Мы знали, где точка забора образца с технической кровью. Знали, какой длины были технические отводы для сбрасываемой крови, и, значит, могли рассчитать, где Хрустальное Око, точнее его мощности, работающие на умножение органики, находились в тот момент, в момент сброса крови.

Конечно, Хрустального Ока там уже нет, но, просто проведя прямую линию на карте, мы вольны немедленно выдвигаться, чтобы его обнаружить. Мир, как мы помним, постоянно растет, и все, что на поверхности или в недрах, мигрирует. И если мы знаем — а мы знаем, благодаря отметке о глубине залегания, — когда именно был произведен этот выброс крови, то знаем и насколько разросся мир.

Да, все происходит не мгновенно и не равномерно. Но у нас есть предварительные расчеты, специальные таблицы и справочные материалы, и они позволят, сейчас точно, открыть Хрустальное Око на кончике карандаша.

— Ты… меня ненавидишь?

Я смотрела на Найлока. Меня знобило. Наверное, от холода. Может, от возбуждения, но нет, нет, скорее всего, от ненависти к нему.

— Ты знаешь, как я поняла, что эта кровь в ледяном керне именно техническая? Что это не кровь из вен живого существа или… той же собаки?

— Нет, дочка, — тихо сказал мне старик напротив меня. — Скажи мне, ведь я не знаю.

— Она другого цвета. Кровь, текущая в живых, насыщается нашей жизнью, нашей душой. И потому она меняет цвет. Такого цвета нельзя добиться на производствах, где выращивают пустую кровь или мясо на еду. Ни во времена строительства Хрустального Ока, ни в современности ни у кого нет знаний и сил, чтобы насытить кровь отблесками души.

Найлок выпрямился и отстранился. Он понял, о чем я говорю. Понял совершенно точно, и мне стало непередаваемо горько от боли, пронзающей мою душу, заставляющей дрожать больше, чем от холода, — и в двойне от осознания, что эта боль у нас на двоих. От знания, от разлившейся внутри наших вен мысли о нашем единстве, о бесчестии.

— Я ведь говорил, что у меня дурная кровь, дочка. Черная она у меня. Всегда хочет большего, все ей неймется, всегда она тащит меня вперед. А ты не хочешь знать, как это — признать свою кровь. Признать, чем она насыщается, верно говорю?

— Да.

Он тяжело втянул воздух через ноздри, показавшиеся мне огромными, неприятными… старыми, синонимами недовольства прожитой жизнью, и я отвернулась, переведя взгляд на карту, состоявшую в основном из пустот.

— Ты у нас, наверное, любишь историю? — спросил меня Найлок.

— Да не особенно.

— А я тебе кое-что напомню. Когда мир был маленьким и в нем не существовало никаких океанов и никакого ветра, идущие города пребывали в постоянном движении для того, чтобы находиться под солнцем, а значит, в лете, ведь еще не изобрели «Путь в холод», и они умерли бы, окажись в зиме. В те времена у каждого города имелась лестница, она никуда не вела, только если в небо. В трех ступенях до вершины сидел авва города, правил и вершил суд, а кто стоял на самом верху? Кто стоял на самой вершине?

Я отвернулась. Он нагнулся, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Дочка?

— Оратор.

— Вот, молодец. На самой вершине лестницы стоял тот, кто говорил с городом. Кто взывал к нему, говорил о другом решении, о новом маршруте. Он стоял там, и его были готовы столкнуть. Ты ведь понимаешь — говорить надо так, чтобы тебе верили, а как тебе поверят, если ты ничем не рискуешь? Говорить надо без малейшей мысли о себе, ставить на кон свою самую жизнь, дочка! Посмотри на меня. Посмотри на меня, ну!

Я оторвалась от карты и посмотрела. Я чувствовала все ту же клубящуюся тьму между нами, и мне… и мне не хотелось верить ни единому слову, но я вспоминала его силуэт на фоне магнитного сияния. То, как медленно мой отец снимает одежду и как аккуратно ее складывает… Будь его порыв парадоксальным раздеванием, Найлок бы умер. Он бы умер, но он жив. Значит…

— …Я отдал себя духам ликры. Принес в жертву собственную жизнь, чтобы ты жила, и ты живешь, а я больше нет. Я должен был умереть, но мне еще оставили какое-то время подышать. Ради тебя. — Он говорил, постепенно переходя на шепот, и когда голос его совсем опустился, а глаза заполнились непролившимися слезами, он пожевал губы и медленно опустился на колени передо мной, сняв с себя маленькую черную книжечку и вложив мне в плохо гнущиеся пальцы. — Я ведь вижу, вижу, какая ты, как ты ищешь тепло, как привязываешься то к одному, то к другому, лишь бы не быть одинокой. Хозяйка Трайнтринн эта в жизни твоей появилась только потому, что тебе не хватало материнской и отцовской руки. Меня долго не было, но я пришел. Не прощай меня, но я буду тебя поддерживать. Я буду, а они, без исключения твари, они, остальные, смотрят на тебя и думают, как тебя растерзать. Я думал о тебе, я отдал все, что у меня есть, чтобы прийти сюда и сразиться за тебя со всем миром: с любой бурей, со всеми сильными корпорациями. За тебя, за твой ум, за твой талант, за твое чувство снега.

— Не надо. Хватит. Уходи.

— Хорошо, — поспешно согласился Найлок, и я только тогда поняла, что сама сказала это сквозь слезы. — Хорошо, я уйду, я оставлю тебя наедине с твоим открытием. Я не буду мешаться. Ты просто подумай. Ты… просто подумай, зачем все. Зачем это все… тебе.

— Потому что я хочу знать эту правду! — закричала я, испугавшись собственной злости.

— Какую? Какую правду, моя девочка?

— Кто мы такие!

— Я?! Я — твой отец, моя девочка. И я не дам тебя убить. Я бы отдал больше, я бы отдал холоду, но просто… — Он, поднялся, пошатнулся, утирая с уголка глаза пролившуюся мелкую слезу, и порывисто вышел. Я закончила за него эту нехитрую горькую мысль:

— Просто ничего больше нет.