В холод

Глава 21

Лейнаарр

Четвертый день экспедиции

Ледяные пустоши

Ясно

В ушах звенело, но я проснулась не от этого. Не от давящей духоты и нестерпимой боли, сжимающей голову железным обручем. Не от разноцветных точек, пляшущих на темнеющем в ночи снегу под руками. Руками. Не от холода. Было холодно, да, при этом одновременно — нестерпимо холодно и безумно душно, душно настолько, что я ползла по снегу на четвереньках, только чтобы дышать, и ледяной воздух врывался в легкие, выгоняя оттуда отвратительный запах псины и вместе с ним — последние крупицы тепла.

Я проснулась от лая собак.

Эти проклятые животные скулили и гавкали, тащили меня за воротник, чуть не волоком выгоняя из снежной пещеры. Их шум и мерзкое дыхание, с которым они тыкались мне в лицо, разрывали мне голову, я чувствовала, что меня вот-вот стошнит от их покрытой инеем шерсти, повизгиваний и лая.

А потом поняла, что моя одежда намокла.

Намокла, значит я неминуемо замерзну насмерть.

В ужасе я оглянулась на пещеру и увидела, что вся нижняя часть ее превратилась в небольшое ледяное болотце, намочившее всех, кто находился внутри. Меня отрезвил запах псины. Я протянула руку к ближайшей шкуре и действительно различила эту предательскую влагу на шерсти, но собакам это, должно быть, нипочем, у них очень плотный подшерсток, и даже вода не весь его пропитывает, но я… но… Найлок?

Я осознала, что его не вижу. Его нет в пещере, и рядом со мной тоже нет. Он ушел?

Одна из собак громко и коротко нетерпеливо гавкнула, словно призывая меня к чему-то. Я наконец посмотрела туда же, куда и она, и различила — а видеть мне благодаря магнитному сиянию удавалось вполне хорошо, — что впереди меня, метров, может, на сто, Найлок стоит и снимает с себя одежду.

В ужасе, не понимая толком, что делаю, я, покачиваясь, поднялась на ноги и бросилась к нему, снимая на ходу с себя мокрую наполовину куртку и готовясь ею укрыть его бледное обрюзгшее тело, обнаженное до пояса. На ходу я снесла поставленные аккуратно поверх снятой куртки ботинки.

— Я здесь! Я здесь! — закричал мне кто-то, но я не обратила внимания на эти слова, так как умирающий стоял тут, прямо передо мной.

Мое тело действовало само по себе, по собственной воле слившись с судьбой моего отца, почти считая, что жизнь у нас одна на двоих, и вот теперь, раздеваясь сама, я спасаю их обе. У него зазвонил хронометр, я сняла с пояса одну из своих капсул и ввела ему в клапан у основания шеи, но звон не прекратился. Я сорвала с пояса следующую, не понимая, чем рискую, и не понимая уж тем более, что если дело дошло до парадоксального раздевания, то сбой дала уже сама органика Найлока и мелкие сосуды больше не способны спазмировать, сохраняя последние остатки тепла. Его организм сдался. А мой — нет. И это трагедия. Это значит, я убила его.

Я поднесла к его шее вторую капсулу, когда меня кто-то схватил, и я забилась в сильных, необоримо сильных объятиях. Нас окружили механоиды в красных куртках объединенной экспедиции. Один из них — я не сразу, но узнала в нем доктора Дрейрара — быстро сделал Найлоку инъекцию, и двое других мужчин обернули его в объемное, пухлое одеяло, подняли и куда-то понесли. Я понимала, что происходит. Понимала, что нас нашли, спасли, но продолжала сопротивляться тому, кто меня обнимал, до тех пор пока он не сжал совсем крепко и не сказал мне:

— Все в порядке, госпожа Лейнаарр, вы продержались всю бурю, вы дождались помощи. Все члены вашей группы выжили.

Кажется, я села на снег, и господин Тройр сел вместе со мной. Нас быстро окружили собаки. Они по-прежнему производили кучу шума, но теперь лезли в лицо мягкими и теплыми языками, кажется глупо радуясь чему-то или не менее недальновидно за что-то благодаря. Господин Тройр очень спокойно и очень убедительно повторил:

— Вы продержались.

— Я… — начала я объяснять ему то, что и сама толком не понимала, — совершила какую-то ошибку с пещерой. Неправильно вырыла. Или… или нас завалило. Пещера растаяла, мы промокли, и, кажется, внутри кончился кислород, я…

— Я принял ответственность на себя. Пока вы защищали свою группу, никто не погиб. — Он заставил меня посмотреть ему в глаза и предельно отчетливо повторил: — Никто не погиб, пока вы оставались руководительницей.

— Значит, значит… — догадалась я о причинах его настойчивости и, не договорив, спрятала лицо у него в плече. Ну я же и сама все понимала. Не глупая ведь, понимала сама.

— Ну, вставайте, дорогая госпожа Лейнаарр, — мягко попросил меня подошедший доктор Дрейрар. — Нам нельзя терять время.

Я послушалась. Дала закутать себя и прошла вперед до саней. Удивительно, но Найлок внутри еще дышал, смотрел на меня водянистыми глазами. Участвовавшие в спасательной операции помогли мне взобраться на сани, согласившись с тем, что я и сама добралась бы на лыжах. Затем впряглись и потянули вперед почти бегом. И я поняла, что если они спешат, если спешка имеет значение, то и жизнь Найлока еще не кончена, а значит, еще не обязательно, еще вовсе не обязательно, что я убила его.

— Вот. — Доктор Дрейрар, явно не выдерживающий темпа, вручил мне термос. — Пейте не переставая. Когда этот закончится, внизу вы найдете еще три. Ваша задача — разогревать организм и не засыпать. Поняли меня?

— А Найлок? — спросила я, перекрикивая поднявших переполох собак. Их лай продолжал отзываться импульсами головной боли, уже отступающей и потому в каком-то смысле приятной за счет контраста.

— У него есть шанс! Не позволяйте ему спать! Говорите с ним! — напутствовал меня доктор Дрейрар, спеша рядом с санями, но начиная задыхаться и отставать. Еще несколько реплик, и я наблюдала, как его фигура уменьшается вдали рядом с рослым силуэтом господина Тройра, высокого и надежного, словно снегоходный голем.

Одна из собак, та, что шла в упряжке Найлока первой, оглянулась, затем посмотрела на пса рядом с собой и снова оглянулась. Выбранный ею пес поспешил присоединиться к доктору Дрейрару и господину Тройру, возомнив, что их охраняет. Наивно, но мне казалось иногда, что в животных сохраняется какая-то часть искры Сотворителя, иначе называемой нами душой.

— Я расскажу тебе о твоей матери, дочка, — сказал Найлок. Я посмотрела на него. Я обещала с ним говорить, но совершенно не хотела слушать, и не стала бы, если бы от этого не зависели наши жизни. — Я знаю, ты думаешь, что во мне нет ничего живого, что все, что я делаю, я делаю только для себя. И кровь у меня правда порченая, черная у меня кровь, злая кровь, но… твоя мать… О Сотворитель, твоя мать была особенной!

— Да, — сказала я коротко, — особенной. Мы все особенные. Как снежинки.

Попади в пургу и попробуй различить хоть одну. Меня воспитали «Северные Линии». Они дали мне все, и я не хотела никаких историй о родителях. За мной сохранялось право в любой момент их услышать, но я никогда не спрашивала Центр.

Найлок выпростал руку из своего кокона и накрыл пальцами мою ладонь.

— Смотри, вот он, мой список. Там твои братья, твои сестры. Полные, и по матери, и по отцу. И всё все… Это есть промысел духов дикой ликры.

Пытаясь от него отстраниться, я достала из внутреннего кармана куртки маячок мастера Трайтлока и в танцующих небесных бликах увидела, что он испещрен надписями, нацарапанными настолько неглубоко, что сливались с серебристой поверхностью. Даты. Номера и даты. Без какой-либо системы. Это все-таки сумасшествие.

— …Твоя мать была вайссе[5] красной веры, она говорила с духами ликры, и они ее выбрали, они выбрали меня… Они рассказали ей, где Хрустальное Око, они рассказали, что город жив подо льдами, сквозь все эти годы он жив! И оно ждет нас, тебя и меня!.. Наши грехи будут искуплены, нам будет прощено, все прощено, потому что мы больше чем механоиды. Ведь ты тоже в них веришь, ведь это же у тебя в крови, железе и ликре, моя девочка. Ты настолько преданно любишь лед потому, что ты — моя дочь!

— Мне это не интересно, заткнитесь, будьте добры. — Я убрала послание погибшего коллеги в карман, но, вздохнув, завела хоть какую-то беседу. — Мне с вами нужно говорить, но это я стану делать на своих условиях. Какая книжка вам нравится? Или пьеса? Недавно про мастера Рейхара поставили. Вы видели? Как вам?

Он проницательно улыбнулся своей сухой, страшной улыбкой. В ней мне почудилась мстительность, и я подумала: «Сотворитель, Сотворитель мой, как же ты создал мир таким, что в столь мерзких для души моей глазах все равно отражается красота, которую я не могу постигнуть?»