В холод

Глава 34

Тройвин

Четвертый день экспедиции

Западный склон горы П-834

Снег

Подняться до металлической плоти великого мертвеца для меня оказалось проще, чем я предполагал, однако в отношении Пугала дело обстояло совершенно иначе. Невысокий подъем каменного полотна изрезали трещины, через них я перебрался бы легко, но для голема они представляли серьезную опасность. Мне пришлось подняться до тела Отца Черных Локомотивов и спуститься обратно к трупу Варьянн три раза, прежде чем я принял решение о маршруте для своего спутника.

Обстановка с погодой казалась удачной, но я боялся терять время, потому как у моего пассажира его сталось совсем мало. Под утро у него усугубился отек легких. Его тяжелое, хрипящее дыхание было слышно даже сквозь шлем Пугала. Он кашлял, сплевывая обильную розовую пену, но продышаться не мог. Я боялся, что если мне не удастся поднять Пугало до великого мертвеца сегодня, то моторист уже не придет в сознание и угаснет, ничего не сказав о происхождении голема над нашими головами. Тогда все зря. Путь, стремление. Все.

Почти договорившись с собой о маршруте и решив поворачивать, я понял, что буквально не в силах двинуться. Потому как вид, раскинувшийся внизу, вид на Белую Тишину со смотровой площадки, где я стоял, просто не дает мне уйти, захватив невыразимой, ясной, чистой, великой своей красотой.

Против воли я вспомнил день — в сознании не отпечаталось ничего, кроме долгой дороги, — когда меня отпустили после собеседования в объединенную экспедицию. Меня вели по серым безликим коридорам, потом заставили сесть в транспорт и доставили в какое-то задание. Оно полностью состояло из коридоров и лестниц, но теперь интерьеры больше напоминали гостиницу. Затем остановили перед дверью, отперли ее, дали в руки ключ, завели внутрь и закрыли снаружи.

Следующим воспоминанием стала вода. Льющаяся из душа ледяная вода. Так меня приводили в чувства для встречи с кем-то еще. Я не сопротивлялся и был всему покорен. Понял только, что заснул в итоге, стоя у той самой двери. Даже не оглядевшись в своем тюремном гостиничном номере. Позже это станет для меня синонимом чего-то худшего, чем смерть, — остановки в существовании.

Меня свели вниз и посадили за стол напротив незнакомого мужчины, одетого, разумеется, с иголочки. До приторного официально. Он положил передо мной пухлую папку с золочеными металлическими уголками и спросил, буду ли я кофе. Я посмотрел вокруг себя. Мы находились в зале, напоминающем столовую.

За окном гостиницы просматривалась не городская улица, а какая-то площадь прямо на заводской территории. Мимо ходили мужчины и женщины в спецовках. Ездили на одинаковых велосипедах. Имели одинаковые прически под форменными шапками и косынками, носили каски на голове и в руках. Одинаковые, одинаковые, одинаковые. Одинаковые, одинаковые. Одинаковые.

Мимо нашего столика проплывали с полупустыми подносами незнакомые мне механоиды с тупыми, потухшими взглядами. Никто не смотрел в окна. Никто не смотрел на меня. Я чувствовал запах дешевой выпивки, я видел неопрятность в одежде. Я без разговоров с ними знал, что никто из них никогда не покинет эту гостиницу. Пойманные промышленные шпионы, носители секретной информации, которым лучше умереть ненасильственно, — каждый из них приговорен к смерти через эту мучительную однообразную жизнь. Кто-то из них улыбнулся мне. Я спешно отвернулся, будто бы их отчаяние передается через взгляд. Только не оно.

— Вот сведения, собранные нами в отношении экспедиции 1016 Золотых Крон, — сказал мужчина передо мной, и я сразу понял, что мы разные с ним, выкованы из разных пород. Подобный ему никогда не пойдет со мной в одной связке. — Здесь отмечены места, где обнаружили трупы, план базового лагеря…

— Зачем это мне?

— Нам хотелось бы получить вашу оценку произошедшего. Насколько правдоподобно, что целый базовый лагерь в один день совершил массовое самоубийство из-за помешательства?

Я посмотрел на собеседника. Я никогда его раньше не видел. И не увижу больше. Со всеми своими гостями в этой жуткой гостинице я не встречался больше одного раза. Схема очень простая. Встреча, вопросы. Исчезновение.

— Синдром края мира очень мало изучен, и то, о чем вы говорите… вполне реально.

Мужчина внимательно посмотрел на меня. Оценил мою искренность. Затем, улыбнувшись быстрой, острой улыбкой, уточнил:

— Вы знали, что Бурые Ключи вели переговоры о том, чтобы войти в сделку с Золотыми Кронами? Они собирались спонсировать продолжение миссии экспедиции 1016.

— Нет.

— Договор был подписан. Равный финансовый вклад и равное распределение доходов, но потом, по некой иронии, после гибели экспедиции 1016 Золотые Кроны как город и наследник патента присадки «Путь в холод» отказался от идеи исследовать Белую Тишину. Они бросили неисследованной смерть экспедиции, которой дали почти священный для города номер — начало маркировки деталей их Отца Черных Локомотивов, спасшего в себе город во время климатических потрясений при терраформировании. Отказались от проекта, который назвали в честь спасителя города. И более того: покупателем патента стали «Северные Линии», хотя нам известно об их бедственном финансовом положении. Совершённая сделка заставила «Бурые Ключи» подписать с «Северными Линиями» соглашение о равном праве на природные ресурсы, но вот финансовая часть теперь распределялась иначе: Бурые ключи теперь несут почти всё финансовое бремя, и это… скажем осторожно, не образец паритетных условий.

— Вы считаете, что экспедицию 1016 убили оперативники «Северных Линий»?

Мужчина с лукавой улыбкой вернул мне вопрос:

— А как вы считаете?

— Добраться до Белой Тишины очень сложно. Для этого открыт только морской путь. Поэтому кто и когда там был, лучше всего проверить по судам. Узнайте о кораблях. Как они перемещались. Кем фрахтовались. Увидите.

— А… на что нужно обращать внимание, чтобы подтвердить или опровергнуть это подозрение на месте? Прямо в базовом лагере.

— Долго рассказывать. Я готов отправиться туда сам. Немедленно.

— Нет-нет, не надо. — Мужчина невесело, но очень широко улыбнулся. Он накрыл мою руку своей, и только тогда я почувствовал, что дрожу. Я весь дрожу от страха, что меня здесь закроют, заставят жить бессмысленной, отупляющей жизнью тех, кто больше никогда — никогда — не выберется. Я до ужаса, до тошноты боялся. — Не надо, вам не следует рисковать собой. Изучение трагедии мы поручим менее знаменитым исследователям. Их вы должны будете проинструктировать, но сами останетесь здесь, в безопасности и тепле, до самого старта объединенной экспедиции.

— Сколько? — спросил я тогда. И сейчас, чувствуя, что плачу от лежащей под моими ногами красоты, открывающегося простора и звенящей свободы, расстилающейся передо мной на километры вокруг, повторил беззвучно, снова проваливаясь в душный, серый, заразный страх: «…Сколько?» Оно разбивалось сияющим ледяными кристаллами эхом.

«Сколько? Сколько? Сколько?»

«Сколько, сколько?»

Осколки.

— Подготовка пройдет очень быстро, вам не о чем беспокоиться. Высыпайтесь хорошо, питайтесь, занимайтесь своим здоровьем.

— Сколько? — закричал от набегающего, удушающего черного ужаса я.

— Пять лет. Думаю, пять лет, не больше. Скажите, — вдруг лукаво спросил меня мужчина, — вы же ненавидите нас?

Я поправил его:

— Презираю.

— А денежки, — пожурил с ласковой, заботливой почти интонацией, — денежки-то все равно просите.

Волны страха, превосходящего страх смерти, догоняли меня до сих пор, до настоящего момента, когда я стоял и смотрел на природу, открывающую небу свои несметные чудеса. Здесь, на утесе над морем снега, обрывающемся у острой линии горизонта прямо в небо, я стоял и боялся лежащего невыразимо далеко, серого, пахнущего крахом амбиций места в самом сердце заводской территории «Бурых Ключей». Боялся, как тогда, боялся, как буду всегда бояться. Меня там сломали. Отравили кровь. Пережевали.

Но под моими ногами сквозь скалы пробивалась пустая трубка железных ликровых вен. Что это? Первый признак близости Хрустального Ока или благословение красных духов, выстроивших гору под моими ногами и ждавших, когда я принесу им жертву, спрошу дозволения подняться наверх? Позволения достичь своей цели, частью которой я уже являюсь. Цели, которая и есть я.

Там, в «Бурых Ключах», думали, что я пойду сюда, пойду до конца, только если у меня не останется выбора. Они хотела меня заставить пойти сюда. Есть у меня желание или нет, они хотели найти для меня… мотивацию. Даже в мыслях я скорее выплюнул это слово, чем произнес. Лишить выбора. Заставить. Мне никогда. Никогда не нужен был никакой выбор.

Я снял варежку, выдавил из запястного клапана несколько капель ликры и смазал пустую вену. Я отдам свою душу вам, красные духи древней веры. Я отдам свою душу вам, чтобы вы выкрали ее с той страшной заводской территории и отправили в путь к Хаосу по обратной стороне времени. Она будет идти, проламывая ботинками хрустящий, искристый снег. Чтобы я мог заглянуть в глаза каждому, кого встречал в своей жизни, и напомнить, как отчаянно нужно стремиться к свободе. Насколько она хрупка. Насколько тонка. Хрустальна.