В холод

Глава 06

Рейхар

Третий день экспедиции

Дирижабль Сестра Заката

Буря

Видимость вокруг упала почти до нуля, и нам оставалось полагаться на расчеты штурмана, гадая, где именно мы находимся. Мы стояли при свете зеленоватого, чуть подрагивающего айрового освещения[3].

Самое страшное, что ожидало Сестру Заката и чего мы не должны были ни при каких условиях допустить, — обледенение внешней оболочки. Оно непременно произойдет за пределами Белой Тишины, над ледяными водами, от чьего смертоносного холода у нас не имелось надежных средств спасения. Тогда возможность продержаться на воде, хотя бы немного, оставалась только у механоидов. Сестра Заката и три голема у нас на борту не имели шансов выбраться.

Хозяйка Нейнарр заняла место рулевого и соединилась с ликровой системой Сестры Заката. Теперь команда, включая механиков трех моторных гондол, находилась в едином информационном и чувственном пространстве. Вовне остались только следившая за целостностью баллона госпожа Дойсаанн, госпожа Кайратьярр и двое не вовлеченных в управление дирижаблем мужчин — господин Тройвина и отправившийся с нами журналист.

Что бы ни решили, как бы ни повели себя и какие бы ни предприняли действия, все как один мы должны иметь в качестве замко́вого камня безопасность Сестры Заката и экипажа на борту. Я посмотрел на хозяйку Нейнарр и почувствовал ее разлитую в ликре, сконцентрированную уверенность в тех же принципах: безопасность дирижабля и экипажа.

Эти мысли заняли у нас, ставших с Сестрой Заката единым существом, едва ли несколько ударов сердца. Затем мы растворились в едином информационном поле, которое дополняли и обогащали, складывая из всей доступной информации картину настолько полную, насколько позволяла нам тьма. Мы утратили себя, чтобы стать руками и ногами, глазами Сестры Заката.

Хозяйка Нейнарр приняла решение противостоять ветру, не давая ему сносить нас к воде, и включила все три двигателя. Крайне важно, чтобы, даже если образовывающийся на оболочке лед прижмет нас к поверхности земли, мы оставались над сушей.

Третий двигатель заработал точно по команде, но мы не получили сообщения от штурмана о том, что дела наши улучшаются и нас больше не сносит в сторону воды: из-за отсутствия видимости за бортом он не мог регистрировать наше перемещение относительно поверхности. Все, что мы знали, — силу работы двигателей и примерную скорость ветра, то и дело бившего нас порывами. Действительное положение дирижабля оставалось загадкой.

Пока истинно было одно: сражаясь с ветром, мы, еще отстаивали паритет, но, сражаясь с высотой, мы проигрывали — баллон продолжал тяжелеть. В сложившихся условиях не существовало ни единой возможности освободить его от нарастающего ледяного панциря, а тот увеличивался на носу быстрее, чем на хвосте, нарушая баланс. Говоря просто, мы летели, метя прямиком в землю.

Очень скоро в установившейся полной тишине раздался обволакивающий командирскую гондолу шорох. Это лед. Лед, нарастающий на винтах и сбрасываемый ими колкой и холодной крошкой при отчаянной работе.

Произошло пробитие оболочки. Госпожа Дойсаанн немедленно поднялась туда для восстановительного ремонта. Вслед за первым пробитием сразу же произошли еще два, но к механичке присоединился напарник, Сестра Заката уверила нас в том, что повреждения не столь серьезны и двое они справятся достаточно оперативно.

Я почувствовал, как хозяйка Нейнарр сосредоточилась до самой крайней степени. Она пыталась решить, начать ли, рискуя нашим положением над сушей, поочередную остановку двигателей: их одновременная работа сейчас увеличивает риск пробития баллона льдом. Но самое главное — лед способен заклинить один из винтов, что в худшем случае приведет к возгоранию, станет приговором для Сестры Заката.

Хозяйка Нейнарр решилась ждать, но в следующую минуту из первой моторной гондолы поступило сообщение о том, что моторист лично принял решение отключить второй двигатель и предотвратил непоправимое.

Еще пробитие. Механики наверху справлялись.

Второй мотор был очищен и снова включен, для осмотра остановлен первый.

Впереди что-то мелькнуло. Возможно, мираж. Быть может, очертания гор, и если мы наблюдаем не обман зрения, то нас несло прямо на них, а мы всё опускались и опускались, не в силах набрать высоту.

— Вот что, послушайте! — грубо тряхнул меня за плечо господин Тройвин, привлекая к себе внимание с видом механоида, принявшего единственно верное для всех нас решение. — Вы всех убьете, если не подниметесь прямо сейчас! Самая тяжелая часть у Сестры Заката — грузовой отсек. Сбросьте нас здесь! Немедленно!

— Нет.

Мы начали разворачиваться, чтобы встретить бурю во всей ее мощи и противостоять ветру тремя работающими двигателями.

В буре наступил еще один проблеск, и я снова увидел их, увидел собственными глазами — горы Белой Тишины, туманные горы Белой Тишины. Мы всё спорили — мираж ли они? Холод и предел прочности механики в здешних условиях не давали никому приблизиться к ним — и вот мы здесь. Теперь они доказывают свое существование самым простым и самым естественным способом — они угрожают нам смертью.

Господин Тройвин схватил меня за плечо еще раз, силой развернул, заставив посмотреть на себя, и тихо, но необычайно горячо произнес, словно бы мое согласие имело глубокое личное значение, могло от многого освободить его:

— Мы знаем, на что идем. За свою группу отвечаю я, с вас никакого спроса не будет. Опустите грузовой отсек и разом решите все проблемы.

— Пожалуйста, закрепитесь ремнями. Может…

Он снова тряхнул меня. Сестра Заката как раз выполняла разворот, и под напором господина Тройвина я оступился, потеряв связь с дирижаблем и со всей командой, пребывавшей в абсолютной гармонии. Как только связь эта оборвалась, я, скорее от неожиданности, почувствовал, что остался с господином Тройвином лицом к лицу и что зрелище того, как подрагивает резковатый айровый свет на его лице, предназначено только для моих глаз. Думаю, именно поэтому он задал вопрос:

— Разве вы не хотите справедливости?

Поведя плечом, я освободился от его руки и ответил как следует:

— У меня для вас нет того, что вы считаете за справедливость. Я хочу соблюдения правил и требую от вас им следовать. Закрепитесь.

Бросив на меня обжигающий взгляд, господин Тройвин отошел. Я же немедленно вернулся в ликровую сеть Сестры Заката. Как раз вовремя для того, чтобы я с остальными почувствовал всю ярость ветра, которому решилась противостоять наша машина, и всю неукоснительную жестокость льда, увеличивающего давление на баллон и тянущего его носом вниз.

Я не имел права отрицать то, что ледяной панцирь вынудит нас совершить посадку на лед, и подходило время торговаться с бурей за место посадки. Жизни экипажа зависели от того, насколько удастся приблизиться к базовому лагерю. Пока что мы все еще находились в воздухе, пока никто из экипажа не травмировался, а повреждения баллона чинились вполне оперативно. У нас оставалось достаточно времени и достаточно сил по крайней мере спастись от крушения среди никому не известных вершин, а дальше наша судьба оставалась на откуп морозу и ветру. Удаче и небу.

Хозяйка Нейнарр велела снова включить все три двигателя. Я был с ней согласен. Прямо сейчас главное — уйти из опасной зоны и потом… В таком случае у нас появится шанс сохранить жизни, хотя я и понимал — Сестра Заката каждой каплей ликры понимала, — что непогода вольна длиться сутками и даже более. Никто не знал ее силу. Мы пытались предсказать, мы надеялись на погодное окно, и причин думать обратное у метеослужбы базового лагеря не имелось, но они ошиблись, ошиблись мы все.

Ошиблись потому, что в действительности никто не знал Белую Тишину. Ее никто не мог знать. Мы только учились ее непростому и жестокому языку.

Сестра Заката вступила в отчаянную схватку с ветром и холодом. Вступилась за себя и за нас, за будущее объединенной экспедиции, ведь, потерпи мы крушение в первый же вылет, сама идея исследований льдов с помощью дирижаблей потерпит крах и закроет на долгие годы попытки освоения Белой Тишины. Будет признано, что она не покорится нам, текущему развитию техники, опять — не покорится.

Почти неосознанно я протянул руку к стенке гондолы в мягком прикосновении к Сестре Заката. Я смотрел в глаза бури вместе с ней и чувствовал, что мы едины чем-то большим, чем ликрой и верой в жизнь. Мы едины душой.

Самый решительный, самый отчаянный бой, схватка между ней и Белой Тишиной разворачивается сегодня, потому что уже завтра я буду больше знать о порождаемом ею ветре и приму его со всей добротой и со всем вниманием. Я буду осторожен и чуток к нему, я буду его слушать и его изучать, и в конце концов, год пройдет или пять лет, я научусь с ним иметь дело. Я научусь здесь летать и научу всех остальных, мне нужно только время. Оно одно. Оно одно всегда и было настоящим ключом к Белой Тишине.

Третий двигатель заработал, выступив против ветра единой силой движения с остальными двумя. Я не переставал думать о том, насколько сильна буря, насколько силен ветер по сравнению со своими братьями в остальном мире. Что, если он разгонится над Белой Тишиной еще больше? Тогда скорость превзойдет силу двигателей обеих Сестер, и мне придется признать, что пока мы не можем использовать дирижабли для исследования здешнего края. Но настолько сильная буря еще не пришла.

Однако лицом к лицу нам противостоял сильнейший из встреченных здесь ветров. Третий двигатель своей мощью перебарывал его, и мы уверенно, хотя и чрезвычайно медленно для дирижабля отходили от гор и двигались в направлении базового лагеря, бесповоротно отказавшись от идеи установки отсека со складом. Мы не готовы к тому, чтобы свободно перемещаться здесь. Но мы будем готовы. Еще до годовщины объединенной экспедиции — мы будем. Мы изучим эту территорию. И научимся здесь летать.

Словно бы ответом на наши мысли небо прояснилось, и ветер ослаб.

Буря иссякла так же внезапно, как налетела, и, буквально кожей чувствуя спадающее напряжение, я стал ждать отчета штурмана. Я ждал, когда он хотя бы примерно сообщит нам о местоположении дирижабля. И от его приговора зависели наши шансы добраться до базового лагеря, не совершая аварийной посадки.

Пока я ориентировался только по моим собственным ощущениям: чувству ветра, направления, карты. И они, вторя одно другому, уверяли, что у нас есть шанс и железная воля Сестры Заката даст этому шансу жизнь.

— Мы здесь!

Оглянувшись на голос, я запоздало осознал, что заговорил не штурман — для него смысла в речи, по сути, не существовало. Голос подал господин Тройвин. Без всякого удовольствия я через ликру попросил механиков спуститься из баллона для того, чтобы помочь нашему доблестному исследователю снова вернуться в грузовой отсек. По собственной воле или против нее.

Он же сам пересек гондолу почти до кресла рулевого, где, полностью растворившись в ликре Сестры Заката, находилась хозяйка Нейнарр, не думавшая ни о чем, кроме будущности нашего путешествия.

— Мы здесь! — повторил господин Тройвин и, поравнявшись со мной, потянулся к моей щеке.

Только поняв его намерение, я не отстранился: самоцветные сердца, служившие нам источниками энергии, при повреждении создавали вокруг себя неблагоприятный фон и влияли на некоторые металлы, разогревая их. За счет этого эффекта мы надеялись найти Руку Отца или же Хрустальное Око, почувствовать их сквозь толщу льдов.

У нас имелись регистрирующие фон приборы на обоих дирижаблях. Более того, подкладку нашей одежды прошивали металлические нити. За счет тепла они дали бы нам знать, что поврежденное самоцветное сердце, а с ним и механика, нами искомая, рядом.

И господин Тройвин протягивал мне к лицу рукав собственной куртки. Еле-еле, но все же ощутимо теплый. Ошеломленный, я обратил внимание на собственную одежду, на собственное тело, о чьем существовании буквально забыл, растворившись в сражении с ветром. Моя одежда источала тепло.

Прочувствовав его в полной мере, я испугался. Единственная реальная причина — поломка нашего собственного самоцветного сердца. В экспедиции был свой огранщик, способный исправить сердце, но он остался в базовом лагере. Нам предстояло добраться до него — с отяжелевшим баллоном и пострадавшими от льда винтами. И без должного питания двигателей.

— Смотрите! — радовался, не понимая нашего омрачающегося положения, господин Тройвин, отдавая знак указания на прибор, регистрирующий близость неисправного самоцветного сердца. — Он рядом! Рядом! Мы нашли его!

Я подошел ближе к более чувствительному прибору Сестры Заката и увидел, как стрелка, повинуясь расширяющемуся от тепла металлу, действительно ползет по шкале, указывая на то, что мы приближаемся к источнику возмущения. Я позволил себе выдохнуть, ненадолго закрыв глаза: сердце Сестры Заката осталось в сохранности, иначе бы прибор показывал константное значение.

— Хорошо, я попрошу отметить точку на карте, — улыбнулся я господину Тройвину, но он, судя по изменившемуся враз взгляду, воспринял мое вежливое обращение не иначе как пощечину.

— Она где-то здесь. Рука Отца. Где-то внизу!

— Смотрите!

Возглас привлек наше общее внимание. Господина Тройвина — потому, что вовсе прозвучал, а мое — оттого, что исходил он из уст госпожи Нейнарр, а значит, почти от самой Сестры Заката.

Впереди, упав спиной на безымянную еще пока гору, устремив мертвые механические глаза в пустое бездонное небо, навечно лишенное солнца, лежал огромный голем, настолько непомерно огромный, что Сестра Заката могла легко поместиться на его пугающе большой шестипалой ладони.

Перед нами, внизу, простирался, как простирается горная цепь, Отец Черных Локомотивов города Хрустальное Око.