В холод

Глава 18

Рейхар

Третий день экспедиции

Ледяные пустоши

Ясно

Женщина. Женщина с черной вуалью. Закрывающей лицо. На ней приталенное пальто. Черное. Как и вуаль, как и вся одежда. Она почти скользит, хотя здесь очень глубокий снег, просто провалиться по колено. Очень глубокий снег. Она продвигается вперед с нежной грацией, с тонким изяществом, словно легковесный призрак. Я смотрю на нее, смотрю, как на мираж, видение, хотя знаю точно — она реальна.

Это мы, это все остальное вокруг лишь дым, оставшийся после гибели мира. Всего лишь сны, воспарившие после глобальной катастрофы. Мы не настоящие, реальна она. Мы, мы все бестелесны, а она полна жизни и кинетики, она проникает сквозь железо и толстое стекло, залепленное снегом, и я вижу, вижу, наконец вижу — у нее багровые волосы. Цвета крови на белом снегу, цвета крови на белом кафельном полу, и я бессилен. Я немощен. Они цвета крови на белом столе в зале прощания. Я тянусь к ее волосам, и их цвет кажется мне синонимом трагедии, ее прическа — аллегорией клетки. Невозможности постучаться в дверь Сотворителя.

— Проснитесь!

Я вскидываюсь.

Впереди пурга. Ветер с огромной силой бьется в бок мощного тела голема. Смотровых окошек много, но они крошечные. Каждое диаметром с гербовую печать, и хотя вместе они расположены так, что, если приноровиться, можно посмотреть в любую сторону, я крепко зафиксирован ремнями безопасности, и по первости мне не удается ничего разглядеть.

Кажется, мир сузился до внутреннего пространства голема и вовне больше ничего не существует. Я захожусь приступом кашля. Каждый легочный спазм болезненно отзывается во всей левой стороне, которой я ударился о каменную стену, когда спускался. Когда спускался….

Мы договорились. Мы продолжаем движение, но как же… почему же в пурге, как же тот раненный моторист? Его нельзя переносить в пургу, он… Быстро, почти лихорадочно я обращаюсь сознанием к телу голема, несущего меня, требуя от него полного отчета, но чувствую внутри ликры только страх. Густой, насыщенный, гипертрофированный страх.

— Проснитесь! Мастер Рейхар! Проснитесь!

Удар.

Голема повалило навзничь, и я, оказавшись, как и он, на спине, почувствовал мучительное оцепенение от боли, пронзившей тело мгновенно. В этом беспомощном состоянии, еле сохраняя концентрацию для того, чтобы хоть что-то разглядеть в пургу сквозь крошечные оконца, я приникаю к ближайшему, но ничего не видно.

Через ликру голема в мое тело проникло чувство отчаянной схватки, близкой опасности и какое-то плотное, удушливое присутствие непознанного, но одновременно с этим очевидно находящегося здесь существа. Еще давление. Тяжелое давление на грудь, которое я сам физически ощущать не мог, ведь голем надежно охранял меня. А кроме давления — угроза повреждений внешних механизмов и обшивки.

Откуда это все? Откуда эти странные чувства? Рык. Пронизанный плотоядной первобытной жаждой, азартом, подстегиваемым предчувствием близкой крови и ликры.

Я снова приник к смотровым окошкам, сначала к одному, затем к другому, и медленно, потому что происходящее не вполне укладывалось в голове, осознал, что увидел пасть. Огромную отверстую пасть, какая могла бы принадлежать псу, но в природе совершенно нереалистично существование псов, способных заглотить шлем снегоходного голема.

— Проснитесь! Выбирайтесь наружу!

Я узнал голос госпожи Карьямм. Только тогда я понял, что это она окликом разбудила меня. И что она вовне голема и его спасительной брони. И что она в опасности наедине с этим чудищем, но защищает меня.

Шлем голема деформировался. Казавшийся необоримо надежным, абсолютно устойчивым к любому воздействию извне, он начал корежиться под давлением совершенно безжалостных и несбыточных челюстей. Треснуло одно из смотровых стекол, несмотря на всю свою толщину.

Я снял с пояса пистолет, проверил его состояние и приготовился стрелять, на самом деле не представляя, каким образом всего одна, пусть и направленная с безукоризненной меткостью, пуля способна хоть как-то навредить этому кровожадному существу, чем бы оно ни являлось.

Рев его повторился, и это удивило меня, ведь я был уверен, что его пасть занята пожираемым шлемом голема.

А потом вдруг в ликру хлынуло чувство облегчения, словно бы давление спало, и просветлело, но я знал, что опасность никуда не пропала. Я потребовал от голема открыть шлем и дать мне выбраться. Нехотя, спустя множество настойчивых приказов он сделал это, скорее подчинившись мне, как начальнику экспедиции, чем согласившись.

Очки на лицо я опустить не успел, и, посекая глаза, справа ударил пронизывающий ледяной ветер. Полностью освободившись от привязных ремней, я поднялся во весь рост и только тогда увидел, кто напал на нас — не голем, но и не живое существо из плоти и ликры. Чем бы оно ни являлось, огромное, шестилапое, оно имело длинную, черную, как сама ночь, шерсть и красный язык, вываленный набок, а еще — небольшие, но выразительные, налитые кровью и яростью глаза, радужки в них безумно вращались, ловя в поле зрения бесстрашную госпожу Карьямм.

Она, вскарабкавшись зверю, если это только был зверь, на загривок, наносила один за другим ему удары в голову ледорубом. Я не знал, имело ли это хоть какой-то смысл, ведь мозг существа располагался не обязательно в голове. Мы не знали его. Мы его не знали.

Я решительно направился к месту схватки. Пройти мне потребовалось больше, чем я думал, — чудовище, пытаясь скинуть с себя госпожу Карьямм, отступало дальше и дальше. Я спешил. Я не представлял, где мы, насколько близко находится трещина во льдах и не к ней ли движется, само того не подозревая, чудище.

Через пятьдесят, а то и все сто метров, преодоленные по колено в снегу, я приставил дуло пистолета прямо к глазнице чудища и немедленно нажал на спуск. Оно шарахнулось назад, я приблизился, подстегиваемый кровожадной уверенностью в каждом собственном шаге, и повторил со вторым глазом то же.

Зарычав гортанно, чудовище завертелось с новой силой и, замотав еще отчаянней головой, сбросило госпожу Карьямм. Оно кинулось прочь, очевидно не разбирая дороги, если только оно не наделено способностью чувствовать окружающую природу какими-то другими, отличными от зрения чувствам. Теми, какие для голема очень и очень обычны, а… для органических чудовищ? Во имя Сотворителя, что для него возможно, если сам он за гранью возможного?..

На какое-то мгновение мне показалось, что вокруг нас возникло несколько образов этого существа, словно бы они сотканы из кружащего снега. Два, три, шесть в линию один бледнее другого, пока последний вовсе не потерялся во тьме непогоды.

Пронизывающий ледяной ветер не дал мне задержаться, глядя вослед этому удивительному существу и оставленному им призрачному следу. Главное, что оно больше не грозило нам смертью. С остальным мы разберемся, когда достигнем базового лагеря.

Я повернулся, чтобы осмотреть госпожу Карьямм и помочь ей, если она пострадала. Я увидел ее в добром здравии и уже на ногах, и она более чем уверенно преследовала раненное существо.

Спорить с ней, перекрикивая стремительный ветер, было не в моих силах, и потому я только схватил ее за локоть, привлекая этим внимание к до сих пор лежащему голему. Как только она попыталась освободиться и продолжить погоню за бежавшим врагом, прижал ей крепко к щеке свою рукавицу. Сперва она отстранилась, не распознав намерений, но быстро, буквально мгновение спустя сообразила, что за знак я отдаю ей.

Варежка оставалась прохладной. Она не нагрелась ни на долю градуса, несмотря на близость такого крупного существа. А значит, оно либо имело идеально сбалансированное самоцветное сердце, что маловероятно, ведь мы прекрасно знали о каждой модели големов, прошедших сертификацию для работы в этих широтах, либо оно не являлось големом вовсе.

Кем именно — безумной органической формой существования, неизвестной науке, или механоидом, кем-то из плоти и железа, как госпожа Карьямм и я, — на этот вопрос могли ответить его хозяева, а с ними лучше бы не встречаться, если они рядом. Вполне может быть, они очень, пугающе близко, и звуки обоих произведенных мною выстрелов пробились сквозь пургу и открыли наше местоположение. Нам следовало спешить.

Госпожа Карьямм отдала мне знак принятия, соглашаясь со всем, что я сообщил ей простым коротким прикосновением. В ответ она отдала мне знак приглашения к голему. Он как раз поднялся на ноги сам и шел к нам с открытым шлемом, куда порядочно намело.

Но прежде чем вернуться к нему и занять место хотя бы в относительной безопасности, я бросил взгляд на госпожу Карьямм. Та присела на корточки у места нашей схватки и принялась набирать в пустые капсулы от «Пути в холод» снег, испачканный кровью сражавшегося с нами существа. Бессмысленные действия, но останавливать я ее не стал. Если к крови примешана ликра, она при нынешней температуре распадется еще до того, как окажется внутри сосуда. В базовом лагере анализировать в ней будет просто нечего.

Что же до крови, то… кто знает? Я, нужно признаться, не изучал кровь сверх необходимого для того, чтобы предупредить ее излишнее истечение из тела, случись кому-то получить рану. Кровь никогда не представляла для меня интереса: с ее помощью нельзя поговорить со своим дирижаблем, стать частью города в праздник, слиться в одно целое с возлюбленной…

У той женщины багровые волосы. Багровые, как кровь на снегу.

Голем добрался до меня, и я принялся осматривать его механическое тело. Погода не позволяла мне сделать это как следует. На открытой местности не стоило оставаться дольше необходимого ни одной лишней минуты, но кое-что я мог сказать сразу — шлем действительно поврежден и плотно уже не закроется. Оставаться внутри в полной изоляции от мороза и жестокого ветра больше было невозможно.

Я точно не знал, но верил, что при себе у нас имелся необходимый минимум инструментов, во всяком случае господин Тройвин, насколько ни расходились бы наши взгляды на жизнь, не отправил бы нас в путь безоружными перед простыми поломками механики. Но это… в условиях пустошей не исправить. Меня пугало то, что я точно знал, с какой силой требовалось сжать челюсти, чтобы покорежить металл.

Госпожа Карьямм подошла ко мне и без лишних слов заняла место механика на закорках голема. Она соединилась с ним клапаном, отдав какой-то быстрый и точный приказ, и тот, на ходу подцепив меня на другой бок и прикрыв хоть немного от ветра, отправился по указанному хозяйкой направлению. Вслед за ним двинулись и заскользили сквозь снег сани с нашими путевыми припасами.

Стало очевидно, что мы очень близко к укрытию. Буквально считаные шаги, сто или сто пятьдесят метров, и перед нами открылась то ли каменная, то ли металлическая стена. Темные очки, защищавшие от снежной болезни, сейчас играли против меня, и все казалось, что вот-вот — и я различу клепки на черной отвесной плоти нашего укрытия.

Голем пошел вдоль стены. Я оказался на дальнем от нее крае и потому не имел возможности дотянуться, чтобы потрогать, а госпожа Карьямм ею, кажется, не интересовалась. Почему? Беспокоилась только о своем механическом товарище, или ожидала нового нападения, или… мысль прострелила мое сознание, отбросив прочь и холод, и нараставшую жажду, и пульсирующую тупую боль в сломанной руке, — вдруг она видела пункт назначения при лучшей погоде и я упустил это, пока спал?

Стена резко оборвалась, кидая этим шарик на весы гипотезы о ее искусственном происхождении, и голем завернул за нее, прошел вперед и куда-то спустился. А потом еще и еще. Я уже слишком замерз и слишком устал убирать с лица снег, чтобы видеть хоть что-то, но госпожа Карьямм, казалось, хорошо ориентировалась даже при скудном обзоре. Она спрыгнула с приступки и куда-то юркнула, исчезнув из поля зрения.

Если мы и ждали, то совсем немного. Скоро голем повернулся вокруг себя и отдал мне знак спускаться. Я беспрекословно повиновался ему, но даже не представлял, куда поставить ногу. Впрочем, направляющее прикосновение госпожи Карьямм я почувствовал сразу же и прошел за ней в каменное укрытие, как мне показалось в пещеру.

— Лягте головой ко входу. Фонтан передаст нам спальные мешки. Мы не пойдем дальше при нынешней погоде.

— Здесь… совсем тесно. — Я попытался оглядеться, но, даже сняв затемняющие очки, ничего не рассмотрел. — Думаю, у нас хорошо получится согреться от примуса.

— И еще лучше — отравиться угарным газом от него. Присоединитесь к ликровым венам Фонтана и отдыхайте, пока есть время. Он и согреет, и накормит вас. Сколько будет длиться пурга, я не знаю, никто не знает. Может, час, а может, и трое суток. Приготовьтесь ждать.

— Экипаж Сестры Заката не продержится трое суток. Если пурга не уляжется к утру, я уйду один. И я… я соболезную из-за смерти моториста, госпожа Карьямм.

Она на мгновение застыла, протянув руку, чтобы взять спальный мешок, и бросила на меня короткий взгляд. Я понимал, что смерть — единственная причина, по которой моториста не было с нами. Понимал, что мастерица Карьямм заботилась о нем и его потеряла, должно быть это тяжело ей далось. Эта смерть наверняка не стала для нее ударом, но, очевидно, повлияла на моральное состояние. Госпожа Карьямм мне ничего и не ответила, передав спальный мешок. Я решил больше не говорить об этом.

Фонтан прислонился своей массивной металлической спиной ко входу в наше крошечное убежище, став необоримым препятствием для ветра. Я чувствовал жуткую усталость: ветер и снег, схватка, пережитая нами только что, казалось, отняли у меня все. Но я готов был выйти в пургу опять. И вышел бы, если бы госпожа Карьямм не сказала:

— К выжившим в командирской гондоле отправилась помощь. Несите свою собственную ответственность: если вам станет хуже, вы задержите нас, а значит, и Сестру Восхода.

Я принял из ее рук спальный мешок и попросил:

— Во имя Сотворителя, скажите, что именно мастер Тройвин возглавляет спасательную миссию к обломкам командирской гондолы. Скажите, что он не воспользовался моим обмороком, чтобы уйти к телу Отца Черных Локомотивов.

— Сказать это я вам скажу, вы руководитель экспедиции. А приказ есть приказ.

Чувствуя собственное бессилие, я откинулся головой назад, думая опереться о свод пещеры. Однако наткнулся на какой-то штырь. Сняв рукавицу, я ощупал объект. От прострелившего сознание удивления назвал его:

— Арматура!

— Мы на вокзале, господин Рейхар. Я двигалась вперед Фонтана и провела здесь краткую разведку. Госпожа Кайра оказалась права, Белая Тишина — это оторванная часть большой суши. И мы на вокзале. Но я не представляю, откуда и куда он отправлял и принимал поезда.