В холод

Глава 12

Тройвин

Третий день

Обломки моторной гондолы

Облачно, порывистый ветер

Рейхар принял все необходимые решения о нашей будущности. Выбирать было особенно не из чего, и я молчал, пока он выслушивал отчет госпожи Карьямм о состоянии спасенного нами моториста. Сломаны три ребра, без смещений. Возможно, треснуло больше. Легкие не проткнуты, но, скорее всего, повреждены. Это очень опасные травмы, и мужчина определенно умрет, если не начать его эвакуацию в базовый лагерь немедленно. Как только забрезжит утро. Спасти его сложно. Но реально. Реально.

Сейчас он спал полусидя. Госпожа Карьямм устроила пострадавшего в специальной позе для того, чтобы предотвратить отек легких. Впрочем, его риск оставался высок. В условиях полевого лагеря у нас не хватало средств для помощи ему. Собственно, больше Рейхару информации и не требовалось.

Один тяжело раненный здесь, одна в командирской гондоле и еще трое живых, но застрявших там механоидов. Они ждали помощи. Их спасение — наша цель, и никакая другая цель не затмит ее. Да, все верно. Мне следовало соглашаться, и я соглашался, глядя на то, как гуляет ткань палатки под ветрами Белой Тишины.

Если бы я находился в базовом лагере и узнал, что Сестра Заката потерпела крушение и выжившим необходима помощь, я выдвинулся бы. Не теряя времени. Ни одной лишней минуты. Потому что каждая минута стоит жизни. После того как хронометр зазвонит, мы принадлежим не себе — только холод решает, когда наша жизнь оборвется.

Теперь же, пока Рейхар уточнял у господина Вейрре характеристики наших големов — особенно его интересовало, кто из них передвигается быстрее всего, — я молча смотрел в сторону. Мы не могли вернуться к Отцу Черных Локомотивов. Естественно, открытие стоит жизни. Первенство стоит жизни, но только в случае, если на это соглашаются сами исследователи. Те, кто рискует. Сами восходители. Сами.

В горах смерть порой наступает внезапно — если резко изменится погода, если подведет карниз или веревка. Но в этой палатке речь шла не о них, не о тех, кто согласился на любой исход ради результата. Мы обсуждали пострадавших, ожидавших спасения, умирающих у нас на руках. Я действительно так думал, я искренне в это верил, я слушал разговор коллег, консультирующих Рейхара, крепко сжав кулаки. Мы не могли вернуться.

Мысленно я ходил кругами вокруг той глупой женщины, хотевшей пойти с нами. Как ее, Кейра, Кайра? Минус одна пострадавшая в командирской гондоле, плюс пара здоровых рук здесь. Она сумела бы прочесть имя того Отца Черных Локомотивов. Подобрала бы аргументы и отправилась к нему немедленно, стала аргументом сама. Но она теперь камень на весах противоположного решения, и с этим уже ничего не поделать.

Итак, самым быстрым в движении по прямой и прочным был голем Тонна, работавший с господином Вейрре. Голем Фонтан, к которому была прикреплена госпожа Карьямм, в прошлом работал как медицинский и передвигался медленно, но очень ровно. Мой же Пугало конструировался как спутник при подъемах на горы небольшой категории сложности.

Раненного моториста следовало транспортировать обязательно в положении полулежа. Тащить его на санях по снегу опасно и для его ребер, и для ликроносной системы. Поэтому пострадавшего следовало нести. С этим бы справился Фонтан, не подвергнись он модернизации, но высоколобые инженеры из Черных Дорог решили, что защита двоих важнее, чем транспортировка одного пострадавшего с внутренним кровотечением. В чем-то они правы: с тяжелыми травмами ты вряд ли выживешь на Белой Тишине. Задержишь, поставишь в опасность других и в итоге все равно не выживешь.

Но мы имеем то, что имеем. Два голема, которым предстоит нести моториста, будут передвигаться медленно, слишком медленно. Меж тем для скорости спасения пострадавших в командирской гондоле важно, чтобы кто-то вернулся в базовый лагерь до того, как Сестра Восхода выйдет на поиски. Иначе мы разминемся. Поиски затянутся. Фатально.

Итого, Тонна и господин Вейрре отправятся вперед налегке, чтобы добраться до лагеря раньше нас. Я, Пугало, госпожа Карьямм и Фонтан отправимся сопровождать раненого. Я мог отказаться. Мог и очень хотел, но видел, в каком состоянии сам Рейхар. Вполне возможно, он и не переживет этот переход. Если что-то случится в пути, он ничем не поможет — левая рука безнадежно сломана, два ребра слева повреждены, и неясно, трещины это или переломы. Рваную рану на бедре зашивали, но шов не выдержал нагрузки и разошелся, выпустив из авиатора довольно крови. Если он умрет, мне будет проще? Мне будет проще, Сотворитель? Я должен вернуться назад.

Управиться с двумя големами и раненым госпожа Карьямм бы сумела. Управиться с двумя големами и двумя ранеными — скорее всего, нет. Или все же… Я смотрел на нее, смуглую, высокую, крепко скроенную. И повторял в голове этот вопрос. С господином Вейрре нас связывали два десятилетия походов в одной группе, и я хорошо знал его. Полностью ему доверял. О госпоже Карьямм до этой экспедиции я слышал в среде исследователей, слышал только хорошее, но в одной группе никогда не ходил.

Мы ждали начала экспедиции после формирования группы очень долго. И потому я понимал, как она томилась на работе по назначению Центра кадрового администрирования, ожидая финансирования группы, куда фактически была зачислена. Понимаю, каким тесным ей казалось пространство межей города, какими душными — железнодорожные вагоны, какой ловушкой — одинаковые дни.

Я знал, сколько она сделала для того, чтобы попасть ко мне: специальная квалификация парамедика, специальная квалификация механички, сданные с отличием нормативы по физической подготовке, три похода к Белой Тишине с геологическими экспедициями с разницей меньше месяца между ними. Работала на износ. Ради экспедиции. Цели.

И я ей не доверял.

В период формирования группы меня спросили о господине Вейрре. Что я думаю о его компетенции? Я готов доверить своему другу жизнь? Я уверен, что он достаточно надежен, чтобы выполнять приказы мастера Рейхара в случае моей смерти? А мастерицы Трайнтринн? А если ему придется руководить эвакуацией базового лагеря, он справится с единоличным лидерством? Я уверен? Я точно уверен в нем? Будь они все прокляты…

О том же спрашивали меня в отношении мастера Тройра, распорядителя базового лагеря — а его я порекомендовал лично и настоял на его персоне. В базовом лагере находились и другие профессиональные исследователи. Они достаточно опытны, чтобы работать со снегоходными големами, составить собственную пешую группу или участвовать с нами в общей. И по каждому, каждому из них мне задали сотню вопросов, будто они под подозрением, заранее в чем-то виноваты, шпионят на невидимого врага.

Но вот о госпоже Карьямм меня никто не спрашивал. Мне приказали взять ее в группу. Показали личное дело, дали прочесть биографию и сказали, что вопрос ее найма решен. Кое-какие связи еще оставались, я наводил справки, но, как бы ни спрашивал, выходило то же самое: личное дело настоящее, биография правдива, квалификация подтверждена. Она настоящая. Да, да, да. Но другая. Другая.

Я смотрел на нее, слушал каждое слово. Она ничья любовница. Ничья дочь. Ничья протеже. Женщина, имевшая мечту, мечту быть здесь, идти в неизведанное на самом острие прогресса и для этого работавшая всю свою жизнь. Женщина, которую я понимал, с которой легко взаимодействовал и которой просто не мог доверять. Словно бы через нее тянулась невидимая, бесконечная цепь от камеры предварительного заключения досюда, до бескрайних просторов Белой Тишины. Я надеялся обрести свободу, как только окажусь здесь. Надеялся на свободу. Глупо надеялся. Наивно.

Перед тем как заснуть, я бросил взгляд на Рейхара. Точнее, собирался бросить, но он лег к выходу ногами, в отличие от всех нас. Замечания ему никто не сделал, да и что толку — ему не по силам даже самое простое движение. Будь он осторожней, не получи столько травм, я бы в одиночку ушел к Отцу Черных Локомотивов, не медля. Но случилось так, как решил холод. Он подвел меня. Он всех нас подвел.

Засыпая, я смотрел на то, как полы палатки треплет ветер. При необходимости мы можем сделать из полотнищ палатки паруса. Мы ничего не знаем о погоде на Белой Тишине, мы не умеем ее предсказывать, мы полностью перед ней беззащитны. Как и всегда. Там, всего в дне пути отсюда, еще лежит Отец Черных Локомотивов. Внутри него, вероятно, мощности Хрустального Ока и, скорее всего, навигационный журнал. Его может занести снегом прямо завтра. Для меня «завтра» — почти без пары шагов синоним «навсегда». Мне нужно вернуться назад. Я стану целым, только когда доберусь. Там моя жизнь. Она ждет. Там.

Сжимая кулаки, я думал о дне, когда проходил собственное собеседование. Меня привели в большую комнату, посадили на стул, конвоиры остались по обе стороны. Я сидел за огромным столом. За необъятной столешницей из серебра и стекла собрались мужчины и женщины. Я никого не знал в лицо и вряд ли слышал о них что-то конкретное. Они все и всегда прятались за эфемерным «высокие мастера», становясь словно бы одним целым, глядящим на меня множеством глаз, оценивающим каждый мой вздох. Каждый выражаемый в цифрах параметр. Каждый мой показатель. Ржавый голем[4]. Хаос.

На кафедру справа от меня взошел высокий, моложавый мужчина в дорогом сюртуке с напомаженными волосами. Взгляд у него перескакивал с лица на лицо живо, но эта услужливая слащавость после бесконечных допросов приелась мне. Я испытывал к ней отвращение. И боялся его показать.

Докладчик рассказал обо мне многое: назвал даты, высоты, расстояния, достижения, тезисно, сжато. Пару раз похвалил, отдав знак указания, словно бы рекламировал лот на аукционе, потом обратился лично:

— Если отвлечься от всех этих данных, господин Тройвин, почему мы должны нанять именно вас? Что вы такого умеете, чем отличаетесь от других исследователей своего поколения? В чем ваша особенная компетенция?

— Я умею переставлять ноги в правильном порядке.

— Вот это да! — засмеялся докладчик, начал спускаться с кафедры и оскользнулся.

Все засмеялись. Я же боялся, что меня вырвет прямо здесь. Я хотел, чтобы меня выбрали, хотел, чтобы сказали, что все в порядке. Все хорошо. Что я скоро отправлюсь на север. Скоро вернусь к дороге, я оставлю произошедшее позади и верну себе себя настоящего. Себя, способного дышать. Себя самого. Сюда!

— Признаю, признаю, — упивался самоиронией мужчина, отдавая остальным знак тишины, — теперь это звучит впечатляюще. А что еще, кроме этого, что еще, господин Тройвин?

— Еще я умею жить. Я умею жить, как никто.

— Вы знакомы с мастером Рейхаром? Что-то слышали о нем? — продолжил он. Глазки бегали по мне. Я понимал, что он уже не молод, он здорово старше меня, но выглядит куда лучше. Мне стало от этого не по себе, словно бы со мной рядом находилось что-то противоестественное. Жуткое. Неживое.

— Кажется, про него поставили пьесу в театре, но я обычно хожу только на интересные постановки, — ответил я, интуитивно понимая, что нужно шутить, потому что правда о наших отношениях им всем известна. Не удивился бы, если лучше, чем мне самому.

— Да, ваш изысканный вкус выбрал нечто особенное, — подтвердил докладчик, и я зачем-то посмотрел на конвоиров, но они стояли совершенно бесстрастно. — Но я должен задать вам вопрос, и он является, наверное, самым важным для «Бурых Ключей». Если бы вам пришлось выбирать между жизнью господина Рейхара и установлением местоположения Хрустального Ока, что бы вы выбрали?

— Конечно же, жизнь коллеги. Я никогда и ни при каких обстоятельствах… — говорил и говорил я, осознавая настолько ясно и четко, как не осознавал до этого ничего другого: мои слова не имеют никакого значения, меня оценивают по реакциям, по тому, чему сам я не отдаю отчет. Естественно, я не знаю ответа на этот вопрос, на него вообще никто и вообще никогда не способен дать точного ответа. Каждый выбирает в каждой конкретной ситуации. — Я никогда не запятнаю честь «Бурых Ключей» и не брошу тень на репутацию…

И я говорил, говорил и говорил. Я хотел только одного — чтобы меня наконец перестали судить. Чтобы мне вернули свободу. Вернули себя. И я покинул бы это место, навсегда бы ушел.

Я проснулся первым и разбудил свою группу. Светлеть еще не начало, но пришло время собирать лагерь. Комплектовать големов. Опасно упускать погодное окно. Когда я коснулся плеча господина Вейрре, у Рейхара зазвонил хронометр, но он не пошевелился для того, чтобы ввести себе присадку. К нему наклонилась госпожа Карьямм. Ввела «Путь в холод» и потрясла за плечо. Он не отреагировал. Мы переглянулись. Молча.

— Он жив?

— Да, я приведу его в сознание.

— Господин Тройвин, позволите сказать? — спохватился господин Вейрре, и госпожа Карьямм замерла, словно бы мы все трое только что вступили в сговор.

— Конечно.

— Я думаю, что должен оставить вас и отправиться на помощь к потерпевшим в гондоле. Без еды и воды они продержатся около трех суток, но расход присадки возьмет да подскочит до критического, он зависит от внутренних сил организма. Им нужно пополнение запаса. Я выслушал описание господина Рейхара и думаю, мне удастся подняться в легком стиле и принести пострадавшим надежду и «Путь в Холод».

— Вы не озвучили это предложение господину Рейхару.

— При всем уважении, потому что у нет навыка, чтобы оценить мои шансы.

Я понял, что он имеет ввиду. Вот карты и пришли мне в руки. Мне следовало сказать, что сделаю это сам, и действительно сделать, а дальше уйти к Отцу Черных Локомотивов. Тогда я найду внутри информацию о Хрустальном Оке. И стану тем, кто обнаружил ключ к его возвращению. Они больше ничего не смогут со мной сделать. Они уже никак не смогут мне навредить. Они не посмеют. Даже если я не найду Хрустальное Око, я приближусь достаточно, и у меня будут спонсоры. Другие, другие спонсоры. Я вырвусь. Вырвусь.

«Мы задали этот вопрос просто из политической вежливости, — говорил мне тот докладчик, оставшийся в моей памяти и без имени, и без биографии. Мы больше не виделись. — Вы должны понимать, что «Бурые Ключи» никогда не потребовали бы от вас ничего подобного. — А я чувствовал, что именно этого они и хотели и что поняли, поняли по моему ответу, что я сделаю это, я сделаю все, что нужно. Все, что потребуют. Что прикажут. Быстрее и точнее меня самого поняли. — Поздравляю с назначением, мастер Тройвин. Мы знаем, что сделали верный выбор».

Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Сейчас.

— Оценивая наши силы, мы рискуем ошибаться, господин Вейрре, — сказал я тихо, закрывая глаза, отпуская образ Отца Черных Локомотивов прочь. — Если мы ошибемся, умрет механоид. Мы точно можем его спасти. И он хочет жить.

— А если об этом стоит спросить меня самого? А?

Все трое мы обратились к спальному мешку, где полулежал спасенный вчера Рейхаром моторист.

— Вам, должно быть, хочется услышать, что… — начал я, но он тут же меня перебил:

— Наслушался уже. Как механик, я вам скажу: дефицит воды в командирской гондоле встанет очень остро прямо сегодня. Если вы готовы рискнуть ради них, то давайте, спаси Сотворитель. Господина Рейхара нужно забрать в базовый лагерь, это правильно, он приведет Сестру Восхода. А я пойду с мастером Тройвином к Отцу Черных Локомотивов.

После его слов повисла тишина. Я ее нарушил. Сказал честно. Прямо:

— Тогда вы умрете.

— Велика потеря. Из вас всех только я определю, что он и кто он, пуст или полон. Какой именно город у него внутри. А что, если там не Хрустальное Око? А? Думали вы?

— Зачем вам это? — спросил я, глядя ему в глаза. Он хотел, чтобы я принял решение, серьезнее которого ничего не существовало — решение содействовать самоубийству.

— Мне всегда в жизнь лезли. В смерть не залезут, спасибо покорное. Вот вы меня в базовый лагерь оттащите — не откроете Хрусталик. — Он тяжело закашлялся, а потом поправился: — Хрустальное Око, простите. Тех ребят в командирской гондоле заморозите. А в итоге меня спишут по травме, и я сгнию без дела на содержании из койки и похлебки. Мне такого не надо, и всем вам тоже. Мы сюда за Хрусталиком пришли, его и получим. Да… Да оно да.

Я промолчал, мне нечего было возразить. Воспринимая как приказ мое молчание, госпожа Карьямм молча застегнула аптечку, где сверху остался лежать нашатырный спирт для Рейхара. Господин Вейрре вышел в расползающуюся тьму, чтобы правильно подобрать оборудование и припасы для Тонны.

Как только занялся световой день, три голема, каждый со своими пассажирами на борту, не оглянувшись друг на друга, разошлись в разные стороны.