В холод

Глава 47

Тройвин

Двенадцатый день экспедиции

Ледяные пустоши, окрестности Хрустального Ока

Снег

Я смотрел на механоида перед собой. Ни пошевелиться, ни заговорить у меня не хватало сил. Меня связали или приковали внутри тесного металлического пространства, где мы находились. Голову придавила к полу тяжелая маска, подающая мне кислород. Глаза слезились, я почти ничего не видел, а мужчина, сидящий напротив, смотрел мне в душу механическими глазами, расположенными на механической же голове, и ничего, ничего не говорил. Не говорил и никаким жестами не показывал даже отношение ко мне. Словно бы я не более чем тюк с бельем. Словно бы я вовсе не существовал. Словно я мрак. Морок, мираж. Тень.

Внешне он мало чем отличался от того существа, что совершило самоубийство в моих руках внутри груди Великого Мертвеца. Конечно, они отличались. Я знал, что родная механика отличается. Но мне не удавалось вспомнить того, мертвого, в деталях, и я никогда не видел двух настолько похожих друг на друга мужчин. Я видел полностью механических механоидов раньше. Двоих, нет, троих. Один был огромен, второй чрезвычайно худ, а третий вовсе не имел нижней половины тела. А эти… эти двое… братья? Жители одного замкнутого города?

Как вообще случилось, что в Хрустальном Оке появились механоиды? Откуда вовсе взялись существа с разумной душой? Когда сотни лет назад город погружался в безмолвные пласты черной земли, там не жило ни одного механоида. Не существовало никого, кто мог бы повести от себя род настолько длинный и мощный, что пережил две мировые войны, тысячелетия изоляции, терраформирование, весь непроходящий холод…

А если кто-то нашел его раньше? Какая-то группа черных искателей добралась до Хрустального Ока, но не смогла вернуться и за эру изоляции, будучи составленной из мужчин и женщин, положила начало этому народу? Даже при всей своей усталости я улыбнулся абсурдности, глупости посетившей меня идеи. Нет. Конечно же, предположение безумно, никому не под силу пройти настолько далеко без ликровой присадки. Соверши путь полностью органические механоиды, они не дотянули бы необходимое количество припасов на нужное расстояние, не от холода, так от голода они бы уже погибли.

Но вот же, вот передо мной сидел этот мужчина, полностью составленный из механики. Он куда-то вез меня внутри своего мамонта. Ходячего дома из плоти, крови, железа и ликры, шагающего своими органическими ногами по глубоким снегам, смотрящего глубоко посаженными глазами во тьму ледяной ночи. Несущего на огромной спине баллоны со сжиженным кислородом, которым он дышал, снабжая легкие, свои огромные органические легкие воздухом, необходимым для его массивного тела. Жира и мышц. Меха, крови. Костей.

Его мощное тело защищало от холода крохотную тесную кабинку без окон и без любой возможности связаться с самим мамонтом, за исключением ликровых заводей по стенам. Их закрыли от меня под замок. Я должен был чувствовать счастье. Но я снова в тюрьме.

Я закрыл глаза, провалился в сон и снова проснулся, не почувствовав себя лучше, не ощутив отдыха. Механический мужчина почти неподвижно сидел напротив меня. Пол продолжал раскачиваться от поступи мамонта, и я понял, я вдруг осознал, что именно случилось, почему он и весь его род появились на свет. Город создал их тем же способом, как создавал машины на замену вышедшим из строя: из войровых агентов и памяти ликры о строителях города. О тех, кто заложил Хрустальное Око и отправил его в тяжелый путь внутри земных пластов длиной в эры.

Я вспомнил разговор о войре с лингвистом экспедиции. Он рассказывал, почему живут сказки, когда умирают те, кто их рассказывает. Он говорил мне, что ничто слишком крепкое, ничто слишком твердое не выдержит проверку временем, не потеряв идентичности. Оно будет уничтожено, оно разлетится в пыль.

Ничто материальное, ничто плотное не выживает сквозь поколения. Оно окислится, оно распадется в земле. Сохранить себя может только нечто, способное собраться снова, будучи полностью уничтоженным и забытым, — идея, логика. Он говорил о сказках, о простых сюжетах воздаяния за зло, награды за трудолюбие, вражды холода и тепла, путешествия за отнятым счастьем. Погони за мечтой. За надеждой. Свободой.

И, находясь, должно быть, в самом узле всех этих историй разом, я смотрел на мужчину напротив себя. Собранного городом заново из воспоминаний в ликре, из логики связи войровых агентов, логики взаимодействия механических частей. Однажды разлетевшись в пыль, он возродился ради великого города, ведь тот нуждался в обслуживающем персонале из механоидов, так как они умны, способны к самостоятельному развитию и, самое главное, абсолютно преданы своему городу. Железо от Его железа.

Прав ли я? Прав ли я? Он мне не откроет. Он, скорее всего, не знает сам. Я снова закрыл глаза, провалившись сознанием в какую-то бездонную яму, откуда меня выдернули чужие руки. Вытащили из нутра черного мамонта. Двое помогали идти, хотя, скорее, несли, потому что я был не в состоянии передвигаться на обмороженных ногах.

Я скользнул взглядом по обоим своим проводникам и понял, что снова плохо отличаю одного от другого, а затем посмотрел наконец перед собой.

Впереди лежал Хрустальное Око.

Город, поднявшийся из недр земли на поверхность, как и предсказывал Университет Черных Дорог. Не мертвый город, разорванный холодом по линиям его железных вен, как говорили ученые, как считали единственно верным ученые, ничего не знающие о том, что такое желание жить, что такое борьба, ежедневная борьба с миром за каждый следующий шаг. Этот город жил. В снегах. Всегда.

Город, укрытый органическим куполом, спасающим от мороза его нежное механическое нутро. Город, укрытый черным мехом, непокорным черным мехом, великолепным черным мехом. Город, научившийся выживать.

Я почувствовал целостность. Обретение великой потерянной части себя. Почувствовал, как последняя, неизвестная мне по сию пору часть моей механической души наконец занимает в груди свое место, вставая в паз с коротким и ярким щелчком.

Я застыл, я замер в немом любовании финальной точкой назначения всей моей жизни, целью, стоившей всего напряжения, всех принесенных жертв, всего горя, понесенного мной, принесенного мной, принесенного ради меня другими.

Внутри Великого Мертвеца Пугало умирал за это, внутри темной шахты мой брат умирал за это, все эти трупы, уложенные по направлению к краю мира, за это, за это, ради меня они все умерли. И все не зря. Все не зря. Не зря. Нет.

Я не заметил, как из-за захватившего без остатка восторга окончательно повис на мужчинах, тащивших меня внутрь, и не слышал, как смеюсь и плачу в одно и тоже время, потому что все, что я знал, все, что мог почувствовать и чем мог жить, — эйфория от достижения прежде недосягаемой вершины, от проникновения на прежде недостижимую глубину пути в Белую Тишину.

Я изменил мир.

Я покорил мир, я здесь, у его величайшего сокровища, я владею им всем.

Я. Дошел.