В холод

Глава 30

Лейнаарр

Четвертый день экспедиции

Базовый лагерь

Ясно

После разговора с госпожой Трайнтринн я почувствовала острую необходимость привести мысли в порядок и для того пробежаться на лыжах. Я размышляла об этом, теребя в кармане бальзам для губ и то приподнимая, то снова защелкивая его крышку. Направляясь к господину Тройру, чтобы сказаться о своем намерении, я остановилась посреди коридора. Сначала меня саму удивила эта остановка, а потом я осознала, что слышу пение. Опять, снова пение и снова же — на неизвестном мне языке.

Почувствовав, как сердце буквально пропустило удар, я поспешила на голос и очень скоро ворвалась в кабинет, откуда исходил мужской голос. Пение тут же смолкло. На меня оглянулся молодой лингвист, рассказывавший в столовой про войру и позже пришедший в лазарете к нам на помощь. Когда я влетела, он отнял взгляд от книги и теперь смотрел на меня с совершенным удивлением во взгляде.

— Да, я привез с собой какао, — признался, видимо не понимая причину моего вторжения, мужчина. — Это настолько возмущает спокойствие?

— Мне плевать на ваши напитки, — не стесняясь грубости, сообщила я, только тогда заметив в его руках дымящую мягким парком кружку. — Что вы сейчас пели?

Он потянулся за этими своими конфетками, видимо желая меня отвлечь, но вспомнив, как раньше уже предлагал, нахмурился, поерзав на стуле, не понимая моей напористости еще мгновение, а потом взгляд его озарился и сразу за этим стал виноватым.

— Это… песня, это образец общего языка времен начала Первого мира. Песенка, гм… — он сделал вид, что смущен из-за содержания текста, — немного фривольная, вот я и подумал, не стоит ее переводить. Я часто развлекаю себя подобным образом, и… я не подумал, насколько это… насколько в условиях недавних событий это плохо звучит, извините за каламбур.

Он отставил кружку на стол и мягко улыбнулся:

— Я напугал вас. Приношу извинения.

— Пойте что-то более современное в следующий раз, — посоветовала я, прежде чем покинуть его кабинет.

— Поверьте, проблема в моей глупости. Не в злости или жестокости, и уж тем более речи не шло ни о какой шутке. — Он отдал знак примирения и даже встал, усиливая этим интонацию. — Мне следовало подумать.

Я выдохнула, попытавшись скинуть с себя напряжение. Внутренне и только внутренне я признала, что повела себя грубо и нарушила негласные правила личных границ. Соблюдение правил здесь, в полной изоляции, особенно важно — нам ведь, по сути, некуда спрятаться, и не существует дома или третьего места, куда бы мы скрылись друг от друга. Но речь шла о жизни и смерти.

Увидев, что я задержалась, молодой лингвист отдал знак приглашения кружкой.

— Ну как, присоединитесь? А то я, кажется, балую себя в одиночку, что не слишком вежливо. У меня сорт с остринкой. Пробовали?

Я поняла, что его не слушаю и не слышу, по кругу повторяя внутри себя мысль: возникновение синдрома края мира не случайность, где-то существует возбудитель, и мы отравлены, мы все отравлены, спасения нет, ведь яд внутри ликровой сети, а значит — внутри каждого.

— Ваше решение? Налить вам кружечку? Обещаю, остринка там исключительно номинальная, вы не заплачете.

— Я собиралась сделать пару кругов на лыжах, я… — Я взяла себя в тиски, сосредоточилась на текущем моменте и собственном теле, на айровом свете кабинета и простых вещах на столе лингвиста. Я здесь, я сейчас, я не в страшном и неконтролируемом будущем. — Извините меня. Как ваша рука?

Он взглянул на повязку, наложенную после укуса пришедшей из снегов женщины, будто впервые ее увидел, и улыбнулся.

— Я выжил. Определенно выжил. Все-таки какао?

Я сдалась. Прошла вперед и позволила налить себе из недавно принесенного с кухни чайника, не спрашивая, откуда у него вторая кружка в кабинете, рассчитанном на одного, и… почему, собственно, его кабинет личный, учитывая, насколько плотно помещались остальные научные сотрудники. Задавать подобные вопросы невежливо, но кое-что в этом странном кабинете у этого странного механоида не могла проигнорировать даже я.

— Для чего у вас огнемет?

Он взглянул на стену, где висело весьма нетипичное для лингвиста приспособление, и ответил вполне серьезно:

— Как я и писал вам во всех своих письмах, на случай, если ситуация выйдет из-под контроля…

— Каких письмах? Вы ничего мне не писали.

— Госпожа Дьярваннарр? — уточнил он, назвав имя моей коллеги и блестящего гляциолога, экстраординарного профессора Университета Черных Дорог. — Это же вы? Мне сказали, что…

— Вам сказали, что в состав экспедиции войдет госпожа Дьярваннарр, но потом ее место продали моему отцу. — Закончив фразу, я почувствовала, что мне лучше уйти, но лингвист проворно поймал меня за локоть.

— Мое имя Мейвар. Раз вы здесь и я здесь, то… приятно познакомиться? Ведь это… — он сделал паузу, сосредоточив мое внимание на последнем слове, — приятно.

Я заставила сердце внутри груди утихнуть. Забыть о несправедливости, о том, как повели себя «Северные Линии». Сегодня они продали место мне, и это значит, что завтра они продадут мое место кому-то еще. Даже зная, что в реальности он менее компетентен, что в реальности он… хуже настолько, насколько я хуже, неопытнее и слабее духом, чем Дьярваннарр.

— Меня зовут Лейна.

Я стояла, прижавшись спиной к стене. Мейвар встал рядом, улыбнулся приветливо и кое-что пояснил:

— Моя задача — понять, с чем мы можем столкнуться в случае, если Хрустальное Око не просто работал после запуска, не просто продолжил работать после появления ледяного панциря Белой Тишины. Я хочу понять, как выглядит город в случае, если он жив и работает до сих пор.

Я прыснула, и он наигранно нахмурился:

— Я ничего не сбрасываю со счетов. Подумайте сами: мы погрузили в глубокие слои земли работающий и вполне живой город. Ни одного механоида внутри, но зато в железных венах струятся неисчислимые тонны ликры, а в ней — вся информация о строителях города. И тонны войры, способной отстроить механоидов заново. Из чистой механики.

— Опять ваши сказки?

— Рассказать вам сказу о мамонтах? — Он начал сразу же, определенно не давая мне секунды на отказ. — Когда-то давно мамонты ходили по территории, ставшей потом Белой Тишиной, и носили внутри себя механоидов. Они походили… на древние ходячие дома. Мамонты здесь чувствовали себя привольно, и не было на них ни демонов, ни корпораций, ни даже Центра кадрового администрирования.

Я не сдержала улыбки, и он ответил мне тем же, продолжив рассказ уже в более размеренной манере:

— Но вот откуда ни возьмись начали повсюду нарастать льды, и мамонты, каким бы жестким ни был их волос, каким бы плотным ни был жир, какими бы сильными ни были их органические кости, начали медленно умирать. Один за другим они отступали в более теплые края, но там на них нападали местные механоиды, не понимавшие, что они такое, и боявшиеся их. Так оно все и шло до тех пор, пока не остался самый-самый последний мамонт.

— Наверное, он очень грустил.

— Еще бы! — горячо поддержал меня сказочник. — Он поселился в небольшом северном городе. Внутри у него, конечно, жил народ механоидов. И ему настолько хотелось вернуться на Белую Тишину, что однажды утром мамонт встал и пошел в снега. Все жители северного города, где он нашел приют, высыпали за межи. Они стали кричать ему, чтобы он одумался и повернул назад. Они плакали, уговаривали его, обещали заботиться о нем и о его народе. Сердце мамонта разрывалось от мысли, что он оставит своих друзей навсегда. Но так он любил свой северный край, так хотелось ему на родину, даже если там ждала смерть от холода, что он съел собственные уши, чтобы не слышать крики друзей, умолявших его остаться в безопасности. Отсюда и пошло выражение «съесть собственные уши» — в значении «вернуться однажды туда, где ждет несомненная опасность, но где живет твое сердце».

— Никогда не слышала этого выражения.

— Вот именно, оно в ходу только здесь! — вспыхнул Мейвар и сделал глоток из кружки с чрезвычайно довольным видом.

— И вы приехали сюда, считая, что Хрустальное Око еще жив, потому что на севере есть легенды и поговорки о мамонтах и эти поговорки не встречаются во всем остальном мире?

— Если коротко, то да.

— Вот это вы продали спонсорам? Серьезно?

— Это, а еще я собрал на их глазах кое-что из ликры Рода-из-под-Золотых-крон, умершего в начале Второй Войны Теней! Кое-что из ликры, имеющей только воспоминания о механоидах, живших и работавших на заводе, но эта память сохранялась в ликре на протяжении поколений. Вы не представляете, насколько глубоко внутри железных вен лежит память о нас и как она возвращается, однажды почти забывшись. — Неожиданно подхватившись, он встал напротив меня. — Когда мы рождаемся, у нас нет механических частей. Только органические мешочки, внутри них войра, ликра и план по созданию нужного органа. Вся наша родная механика развивается вне материнской утробы. Это факт.

Слушая его, я поймала себя на том, что, пожевывая губу, ищу способ задать одновременно неприятный и важный для меня вопрос:

— А есть вероятность, что здесь находятся органические трейрары?

— Что? Нет, во имя Сотворителя, вы пошутили! — рассмеялся он, и я почему-то сразу почувствовала себя легче от его реакции. — Вывести трейрара путем эволюционного отбора настолько дорого, что дешевле купить патент на «Путь в холод». Присутствие здесь каких-то лохматых чудовищ, верхом на которых черные искатели рвутся к краю мира, совершенно исключено.

— Пару минут назад вы сами говорили о мамонтах, — обвинила я его.

— Не совсем. Я говорил, что Хрустальное Око может жить. И что его войра и ликра способны создать нечто, помогающее ему выживать здесь. Например, органический аналог снегоходных големов…

— Это мамонты.

Он отдал знак приятия:

— Я сдаюсь. Пойман с поличным! Да, я тут сижу и ищу мамонтов. А вы ищете причины техногенной катастрофы, создавшей Белую Тишину. Ведь верно?

Я уже потянулась за кружкой, но отстранилась и убрала руки в карманы. Мне нравилось, как он на меня смотрел. Мне нравилось, как он со мной разговаривал. Есть ли какая-то вероятность, что мы в будущем поговорим не таясь и обсудим то, что мне подлинно интересно? Мне становилось легче от разговора с ним. Но я не собиралась развлекать его за свой счет.

— Это гипотеза, — смутилась я, — не теория. У меня нет доказательств.

— Но все-таки? Что способно такое породить? Разлив первородного вещества? Оно способно вымораживать почву и порождать магнитное сияние.

— Самое расхожее и самое абсурдное предположение. Хрустальное Око не работал с первородным веществом, только с пустой органикой. И чтобы предположить его разлив, сперва нужно объяснить, как оно попало на километры вниз в запечатанный город. Подскажите, есть на этот счет какая-то сказка или… не знаю… поговорка?

— Могу поискать. Я бы обратил внимание на мифы красной веры этого региона.

— О, это вам к Найлоку. Вы знали, что он поклоняется духам ликры со всей серьезностью? Что он был женат на кайссе?

— Ну вот, пара глотков какао — и мы уже сплетничаем. — Он сел за стол и принялся листать какую-то книгу, видимо думая показать что-то. — В красной вере больше разумного, чем нам кажется. Конечно, в ликре нет никаких духов. Ни хороших, ни плохих, но, как я и говорил, в ней довольно много еще скрытой от нас информации. Мы считаем дома живыми, а собак нет потому, что дом насыщает ликру, а собака не способна. Мы определяем жизнь по возможности насыщать ликру, а через нее — связь с другими. Сегодня мы не умеем с ней обращаться и читать как следует. Но все впереди.

Я встала напротив его стола и посмотрела с вызовом.

— Вы оправдываете красную веру? Архаичное представление о том, что наша жизнь управляется чем-то вне нашего понимания?

— Нет, — поспешил заверить господин Мейвар, заговорив со всей серьезностью, — нет, никогда и ни в коем случае. Просто хочу сказать, что возникновение культов подобного рода ожидаемо и даже в некоторой степени логично. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что не только мы не понимаем мир, но и мир не понимает нас? Не только мы пытаемся объяснить мир для себя, но и мир поступает так же?

— Нет, — быстро и холодно ответила я. — Мир не разумен.

— А как же оболочка мира? — улыбнулся мой собеседник, словно раздумывая над тем, чтобы снова увлечь меня сказками. — У мирового кольца есть край, но еще никому не удалось с него свалиться, несмотря на бесчисленные попытки это сделать. Добираясь до самого конца мира, мы просто рассыпаемся в пыль. Как это объяснить?

— Мир ограничен информационной оболочкой, — сказала я быстро, чувствуя, однако, что меня заманивают в ловушку. В ловушку, где мне, вполне вероятно, понравится, и я стану одной из тех сумасшедших, кто хочет свалиться с края мира, кто стремится рассыпаться в пыль, как сказки. — Все, что приближается к ней, теряет материальную форму и превращается в чистую информацию. Равно как у оборотней, когда они меняют ипостась, органическая часть разбивается на мельчайшие, невидимые глазу части — но край мира помнит о каждой из них и потом собирает все заново. Мы называем период, когда оборотни способны менять ипостась, «Луной», но Луна не имеет к этому отношения, она не более чем часы циклов этой самой информационной оболочки.

— Именно. — В голосе господина Мейвара мелькнуло что-то мечтательное. — Что, если край мира хочет понять нас? Осмыслить нас? Что, если ликра хочет нас осмыслить? Если бы вы, лично вы, госпожа Лейна, разлетелись в пыль, как некто достигший края мира, как сказка, у которой не осталось носителей, и после этого вы появились бы где-то еще только одной своей сутью, без всей окружающей нас мишуры, что бы… что бы это было? Во что бы вы превратились, моя госпожа Лейна? А?

Я улыбнулась и отставила подальше кружку, так никогда и не узнав, ни какой вкус у какао с остринкой, ни что за картинку он собирался мне показать в толстой книжке.

— Я стала бы снегом и льдом под магнитным сиянием Белой Тишины.