В холод

Глава 31

Рейхар

Четвертый день экспедиции

Ледяные пустоши

Ясно

Перед линзами бинокля трепыхались пологие скаты палатки, серо-белые на белом снегу. Почти незаметные, особенно с дирижабля.

— Стоянка черных искателей? — озвучил я общие мысли, передавая бинокль госпоже Карьямм. — Зачем они пошли вперед, если им пришлось бросить здесь снаряжение?

— Это знают только духи ликры и экспедиционный дневник. Вот что мы имеем: заготовки для моста сделаны добротно и место для переправы выбрано наилучшим образом. На той стороне вам предстоит не много работы, мастер.

— Хорошо. Я готов.

С этими словами я вернулся к Фонтану, вместе с ним мы получили последние, уже повторяющиеся рекомендации от госпожи Карьямм, сверились с погодными условиями, для прыжка благоволившими, и выполнение началось.

Тяжелый голем выдвинул ледорубы в обеих руках, взял разбег, двигаясь по плотному льду неизмеримой толщины, вышел на точку прыжка, оторвался от поверхности, и мы словно бы оказались в полете.

Вероятно, с той стороны госпоже Карьямм казалось — всего несколько ударов сердца, но казалось, — будто начало взято достаточно хорошо и мы преодолеем шесть метров расстояния между крайними точками пропасти, но я ясно видел, что все пошло плохо. Я ясно видел, что мы упадем.

Холод, ветер — на поведение объекта в воздухе влияет все. Правда в том, что, сколько лет ты ни был авиатором, какой опыт ни получил, небо и ветер все равно гораздо умнее и гораздо хитрее тебя. История полетов написана кровью и ликрой. В общем, думаю, как и история безумных прыжков.

Перелетев две трети пропасти, мы резко пошли вниз. Голем, по договоренности с нами готовившийся к этому, заранее расчехлил оба ледоруба и использовал технику выполнения прыжка именно для того, чтобы зацепиться за ледяную стену — выгнувшись, занеся орудия для одного решительного удара.

Управлять прыжком в воздухе я не мог. И теперь мне оставалось только надеяться, что кривая нашей траектории не настолько крутая, чтобы мы сорвались во мрак бездонной трещины, вовсе не коснувшись другой стороны.

И мы долетим. С той секунды, как голем пошел вниз, не прошло и одного удара сердца, я успел просчитать все, подумал обо всем и понял ясно и чисто — мы долетим до противоположной стены. Это точно. Я это видел.

В следующее мгновение Фонтан ударил обоими ледорубами лед.

Я проснулся, сев рывком.

Не понимая, где я, как оказался там, где проснулся, что происходит. Первый звук, который сумел меня вернуть к действительности, стал звуком страха, неминуемой подкрадывающейся беды. Обуздав безумно бьющееся сердце, я, несколько раз тяжело моргнув, расшифровал его, перевел с языка чувств на язык слов — это стучали на ветру края палатки. Веревки, крепко стягивающие их вместе, почему-то, наверное из-за ветра, ослабли и позволили возникнуть зазору, пуская в палатку опасный холод.

Я дернулся, чтобы стянуть ее накрепко, и согнулся от жестокого кашля, разрывавшего меня изнутри. Кровь во рту не появилась, однако онемевший язык снова, острее прежнего почувствовал противный и страшный железистый привкус в слюне. Нужно думать, при прыжке я усугубил травму ребер, и те если еще и не повредили легкие, опасно к этому близки. Повреждение легких Белая Тишина мне не простит.

Я зачем-то вспомнил о Лисьем Доле, о том, что дирижабль авиатора, открывшего особенные погодные условия этого места, назывался «Легкая», что самого этого парня отправили на каторгу, как брата мастера Тройвина, что все мы связаны, что все мы связаны в один плотный узел судеб и смыслов и что наши ошибки, невозможные к прощению снегом и ветром, мы вправе отпустить друг другу. Ведь мы знаем друг друга, знаем теперь до костей. Так — и никак, никогда иначе.

Стряхнув с себя морок неуместных мыслей и слабость, разлившуюся по всему телу, я привел вход в палатку в порядок и огляделся. Я находился один. Признаков присутствия госпожи Карьямм или Фонтана я не обнаружил. Полулежал на стандартном, собранном заранее рюкзаке, откуда достали только спальный мешок для меня. Голем не имел конструктивной возможности выполнить настолько мелкую работу. По всей очевидности, госпожа Карьямм перебралась на другую сторону.

Я осторожно выдохнул, перебарывая боль в груди и дискомфорт в снова занывшей руке. Пытаясь усмирить сильно бьющееся сердце. Нет гарантий, что мы на другой стороне. Кто знает, вдруг мы сорвались, но выжили, находимся на карнизе стены или на дне пропасти…

Расстегнув все слои одежды на себе и убрав вбок всегда носимый мной кулон с локоном, я снова оглядел себя: бинты на ноге сменили, торс тоже обхватывала плотная повязка — ее раньше не было. Обо мне определенно позаботились, я не справился с тряской, точнее с одним мощным ударом в момент, когда Фонтан встретился всей своей силой с ледяной стеной.

Застегнув немногие пуговицы, оставленные кем-то для того, чтобы дать мне свободно дышать, скрыв лицо под шлемом и опустив на глаза защитные очки, я снова расшнуровал только что поправленный вход в палатку и выбрался наружу.

Что ж, нам удалось перебраться через пропасть, но… что случилось дальше? Почему ушли госпожа Карьямм и Фонтан? О том, что они именно ушли, я судил по следу, уводящему прочь от палатки за горизонт. И след этот основательно замело.

Не зная, что думать, я вернулся к рюкзаку, оглядел его и полы палатки изнутри, желая отыскать записку или любой отданный исследовательницей знак, почему они оставили меня, куда ушли и каких действий от меня ждали, но не нашел ничего. Я вспомнил о входе в палатку, развязавшейся веревке и холодном ветре. Ветер забрался внутрь и выкрал оставленную мне записку?

Я снова вышел. По солнцу время определить на этой широте нельзя, а по внутренним ощущениям, которые обманывали меня весьма редко, была где-то середина дня. На то, чтобы организовать мост и обо мне позаботиться, госпожа Карьямм потратила не меньше нескольких часов. Вряд ли они ушли далеко, но догоню ли я в таком состоянии, с раненным бедром, Фонтана, чье тело — железо? Скорее, я подпишу себе этим смертный приговор.

Я понимал госпожу Карьямм. Вероятнее всего, она решила, что транспортировать меня в големе будет опасно для моей жизни, а остаться со мной означало потерять надежду встретить отправившийся на поиски дирижабль и подвергнуть смертельному риску потерпевших крушение в гондоле Сестры Заката. Я думаю, она приняла оптимальное решение, и уверен, что она оповестила меня о нем, но ветер… Нас разъединил ветер.

Проверяя собственное тело на послушность при ходьбе, я добрался до вбитых в лед креплений для воздушного моста. Они выглядели обновленными, освобожденными от лишнего льда. И никаких знаков на них не имелось, что неудивительно.

Что ж, видимо, мне придется ждать, а для этого требуется пересчитать припасы, понять, сколько времени я смогу провести здесь в одиночестве, есть ли примус, сколько топлива для него, и… выбрать лучшее место для лагеря. В конце концов, оставаться у самого обрыва неразумно.

Я размышлял и действовал. В самом деле, госпожа Карьямм запасла мне провизии и топлива для примуса, и мне оставалось только понять, где лучше расположиться, чтобы подождать ее возвращения, а лучше всего — прибытия Сестры Восхода и вместе с ней отправиться на поиски пострадавших.

Если бы только ненадолго вернулась моя Луна!

Лагерь требовалось передвинуть, и, в общем-то, лучшее место уже выбрали до меня. Я посмотрел в сторону серой заснеженной палатки, ее мы видели в бинокль. Судя по следам, госпожа Карьямм не стала тратить драгоценные минуты на ее обследование, а меж тем лагерь черных искателей хорошо расположился у единственного в округе возвышения, защищавшего от ветра хотя бы с одной стороны.

Если палатка пуста внутри, я расположу ее тент над своим, тем самым уменьшив потери тепла.

А если там будут трупы…

А если там будут трупы — я их уберу.

Я отправился на разведку. Поднялся на небольшой пригорок и… увидел за палаткой озеро незамерзшей воды. Сперва я принял его за признак вулканической активности, но от воды не поднимался пар. Я не представлял, каким образом здесь появилось удивительное природное чудо.

Я поднял голову к небу. Не знаю зачем, из неясной тревоги. И чувства, будто остался не нужен здесь, что мой опыт никому не пригодится. Я умру, меня не найдут и не смогут использовать мой опыт во благо.

…Вольный взмах головы, изящное тело мелькает в кружении, каждая мышца тела живет, живет в танце, беснующемся пылающем танце. Свободном, как сам огонь, прыжок…

«Уходи, уходи, моя девочка, тебе не место здесь, тебе здесь не место, моя родная».

Я вижу ее багровые волосы, убранные в строгий пучок. Это причиняет мне боль, словно шпильки внутри пронзают насквозь самое мое сердце…

…Я выдыхаю, справляясь со слабостью, и пристальнее смотрю вперед. Надо идти.

Добравшись до лагеря, я отметил, что палатка закрыта наглухо. Я даже подумал, что, бросая ее, черные искатели хотели сберечь что-то внутри. Или те, кто закрыл себя, обычно ложась спать на ночь, по пришествии утра так и не выбрались наружу.

Я расшнуровал тент и открыл. Внутри находилось четыре трупа. Ровно на четверых и рассчитана палатка. Они лежали в спальных мешках, тесно прижавшись друг к другу, полностью одетые. Их лиц я не видел и даже не знал, какого пола мертвецы передо мной, впрочем холоду это и не важно, зачем беспокоиться мне?

Успев потянуться, чтобы, как я и хотел, использовать вещи, им теперь ненужные, я замер и, опустив полу, повернулся к палатке-могиле спиной. Я не мог.

Я не мог поступить с ними так.

Начать бесцеремонно ворошить, вытаскивать из скорбного пристанища их вещи, сворачивать палатку. Как будто они не жили до гибели, как будто их жизнь и борьба не имели значения, не стоили уважения. Нет.

Решив оставить тела как есть, я повернулся к палатке, прошел внутрь и наклонился над мертвецами, желая найти дневник экспедиции. Я не знал, здесь ли находится тело руководителя, но часто записи вели и другие исследователи, желавшие потом проанализировать и вспомнить собственные действия и погодные предпосылки к ним.

Мне показалось, что из-под клапана рюкзака, где покоилась голова одного из мертвых, торчит уголок чего-то, похожего на тетрадь. Пока моя рука еще была в воздухе, я заметил, что все погибшие лежат ногами ко входу, а это, кажется, плохая примета, по мнению исследователей, — к чему она, я не вспомнил и движения своего не замедлил.

Потревожил рюкзак.

И он начал быстро покрываться клокочущей, движущейся темнотой, нет, тьмой, это определенно была тьма. Я не понял, что происходит, в первые мгновения, лишь инстинктивно попятившись и оказавшись вне палатки, осознал — это войра внутри. Это дикая войра, каким-то образом выжившая здесь, при этих температурах… Как такое возможно? Как такое возможно? Здесь, на Белой Тишине, пространства стерильны, здесь не может быть ничего, здесь ничто, ничто не выживает!

Края палатки чернели у меня на глазах. Микроскопические механизмы внутри перемещались с ужасающей скоростью, обмениваясь данными и координируясь благодаря соединяющей их жидкости.

Я шарахнулся назад, отойдя от опасного места на пару шагов, и лихорадочно оглядел одежду, боясь, что подхватил что-то из войры на себя. Отвел взгляд, наверное, всего на мгновение, уверив себя, что уже в безопасности, что войра не пойдет наружу, не пойдет по ветру, в снег, — но как только я вернулся взглядом на треугольник тента, с ужасом увидел, как собранный из этих черных микроскопических тел искатель, точнее лишь неосмысленная копия, воспоминания о нем, распахнул полы, огляделся, словно бы изучая погоду незрячими глазами, бездумным изображением глаз, и, достав на вид ледоруб, направился ко мне.

Они лежали ногами ко входу, и никакая это не примета. Это — предупреждение.

Я бросился назад к собственному лагерю настолько быстро, насколько мне позволяла рана. Страха, тем более суеверного предчувствия во мне не было ни на гран, я думал только о стечении многих обстоятельств, научивших здешнюю дикую войру каким-то образом воспроизводить внутри себя эффект «Пути в холод». Не потому ли осталась незамерзшей та вода рядом с лагерем? Не потому ли ушедшие черные искатели бросили вещи в палатке и демонтировали за собой переправу?

Один из исследователей в лагере, господин Мейвар, предсказал это. Он обещал мне разработать жидкость, препятствующую обледенению баллона, если господин Тройвин найдет жидкую воду на Белой Тишине. Он обещал научиться разговаривать с ней и разработать устойчивое соединение для промышленного производства. Я не верил ни во что подобное. Но сейчас видел собственными глазами.

Насколько давно это произошло? Неужели многие мысли ведущих наших инженеров, целые жизни, положенные на открытие присадки, проиграли природе? Неужели мощный коллективный разум дикой войры, которую мы всегда считали безмозглым пережитком древних веков, когда она шагала по миру, растягиваясь на километры и пожирая все на своем пути, нашел путь к сохранению жизни в жестоких минусовых температурах быстрее, чем мы? Как же так? Так, как решил холод.

Почти добравшись до палатки, я не удержался и оглянулся. Ко мне продолжал идти тот черный, черный, как сама тьма, неживой искатель, только рядом с ним теперь появлялся и исчезал, разбиваясь о снег при каждом прыжке, черный зверь вроде того, что мы видели у станции и от чьих клыков чуть не погибли. Мамонт? Они жили здесь настолько давно, что эта древняя войра запомнила их? Или я вижу что-то другое?

Не мешкая я нырнул в палатку, достал кремниевую зажигалку, топливо, заботливо оставленное госпожой Карьямм, и направился к порождению войры, чтобы встретить его лицом к лицу. Он замахнулся на меня ледорубом, который, попади мне в куртку, распался бы черной волной заражения, черным нашествием мелких механизмов, немедленно начавших бы пожирать мое тело ради энергии, но я не стал уворачиваться.

Я набрал топлива в рот и выплюнул его в сторону фигуры искателя, держа перед собой зажигалку. Старый фокус для старого меня, я научился ему, желая порадовать дочку, влюбленную в огонь, влюбленную в танец…

Войра не терпит огня совершенно. Достаточно зацепить ее хотя бы уголком пламени — и дальше оно распространяется внутри молниеносно. Когда огонь перестал слепить мне глаза, я посмотрел на останки войры перед собой. Ничего. На белом-белом снегу следы лжеискателя, и больше ничего. Во имя Сотворителя…

Я вернулся к своему лагерю еще раз, забрал остатки топлива, вылил его на скат палатки черных искателей — волны войры подступали к моим рукам, но откатывались, боясь самого запаха пищи огня. Я не обращал на них внимания. Затем бросил канистру внутрь, поджег и отправился, не оборачиваясь, назад.

Может, эта вспышка активности дикой войры означала, что Хрустальное Око близко. Может, что его больше не существует. Я не знал. Не в моих силах было разобраться с этим в одиночку, и я не стал пробовать. Мне следовало сейчас просто спасти тех, кого Сотворитель даст спасти, и не больше. И я знаю, как должен действовать.

Правил распространения дикой войры в этих широтах я не знал, их никто не знал. Но при обычных температурах эта зараза, способная медленно расти десятки, а то и тысячи лет, заражает собой буквально все вокруг — и почва оказывается отравлена в первую очередь. Оставаться здесь означало подвергнуть себя смертельной опасности.

Мне стало плохо всего в паре шагов от своей палатки, зазвенело в ушах. Я упал на колени и долго пытался вернуть себе контроль над телом, кашляя взахлеб и чувствуя, чувствуя этот страшный железистый привкус во рту. Но это просто обстоятельства. Одни только обстоятельства. Они преодолимы.

Как только приступ прошел, я поднялся, перебрал рюкзак, взял строго необходимое и пошел по следам Фонтана. По сути, ничего другого я и не мог.

Больше ничего не мог и поэтому шел вперед. И в рюкзаке у меня плескалась в закрытом наглухо термосе та самая незамерзающая вода. Ключ к покорению неба Белой Тишины.