Зверь внутри

Глава 20

Гость Альмы Клаусен заранее навесил на хозяйку ярлык недалекой фермерши. Вдова, кроткая женщина лет пятидесяти, одиноко живущая в Тарме, — эти данные наводили Поуля Троульсена на мысли о скверном запахе из коровника, луковом соусе и повышенном интересе к сплетням и домашним заготовкам.

Поначалу он решил, что не ошибся, встретившись с уныло одетой, робкой женщиной и с ее сонным домом. Обои с огромными цветами, вышитые салфеточки под зальцбургскими фарфоровыми статуэтками — обыкновенное гнездо старой клуши.

Удобно устроившись на стуле перед кухонным столом с чашкой крепкого кофе, он принялся медленно, слишком громко и отчетливо задавать ей вопросы.

— А я предполагала, что вы уже прочли отчет о беседе со мной. Разве вы не успели этого сделать? — фыркнула вдова.

Не успели — это красиво сказано, не сочли необходимым — было бы гораздо ближе к истине.

— А почему вы полагаете, что у нас есть отчет о беседе с вами?

— В том числе и потому, что вчера вечером я битый час потратила на телефонный разговор с сотрудником отдела уголовной полиции Рингкёбинга, которому предстояло его написать.

— А мне предпочтительнее получить сведения непосредственно от вас.

Она покосилась на его сумку, а потом, поглядев ему в глаза, отчеканила:

— А они и так уже получены непосредственно от меня. Ладно, пойду приготовлю вам перекусить, а вы пока допивайте кофе. Кстати, у меня много хороших книг, не хотите скоротать время за чтением?

Вот так и началось их знакомство.

Когда он опустошил вторую чашку отличного кофе, она крикнула из кухни:

— Помогите мне с салатом, а я развлеку вас беседой. Расскажу о своей работе — я физик.

— Ого! Тогда я не уверен, что смогу понять ваш рассказ.

— Ерунда! Все понимают физику в той или иной степени, но никто — до конца. В том-то и прелесть этой науки.

Она оказалась права: рассказ его и вправду захватил. Он резал овощи и зачарованно слушал.

Выяснилось, что Альма Клаусен закончила Копенгагенский университет по специальности «теоретическая физика» в 1972 году и была зачислена на работу в Институт Нильса Бора. В 1977-м она написала докторскую диссертацию и в том же году закончила академическую карьеру, выйдя замуж за некоего фермера из Одума. Вместе с мужем они дожили до серебряной свадьбы. А после его смерти она продала ферму и переехала в Тарм. Затем она защитила-таки диссертацию и теперь с помощью Интернета дистанционно преподает в университетах Копенгагена, Берлина и Стокгольма. Детей у нее никогда не было.

Часы показывали уже почти девять, когда он приступил к вопросам, относящимся непосредственно к делу, а именно к личности Пера Клаусена. К тому моменту он уже давно выключил диктофон, который, как ему показалось, ее раздражал. Зато она стала отвечать более свободно и раскованно.

— Насколько хорошо вы знаете своего брата?

— Трудно сказать. Мы не так уж часто встречаемся, и происходит это почти всегда, когда его навещаю я; хотя на той неделе он сам заходил ко мне. Мы временами переписываемся по электронной почте, изредка звоним друг другу и, как правило, говорим о профессиональных делах, часто — о математике…

— Вы ему помогаете?

— Да нет, что вы, как раз наоборот, это он мне подсказывает. Пер — самая светлая голова у нас в семье.

— То есть вы общаетесь только на профессиональные темы?

— Можно и так сказать. Вопросы математики, физики, статистики занимают большое место в наших разговорах, но мы говорим и о других вещах, к примеру, о религии.

— О религии? Ваш брат религиозен?

— Нет, напротив. Я верую, а он нет.

— А как насчет личной жизни? Об этом вы говорите?

На этот вопрос она не ответила, зато вдруг заговорила о другом:

— Пер ведь только в последние годы стал интересоваться вопросами духовности, и кстати, его интересы достаточно широки. Речь не только и не столько о религии, скорее о вере, этике, нравственности, ненависти, любви, прощении, наказании.

— Мне представляется это несколько поверхностным, нет, не то слово, наверное, лучше сказать слишком абстрактным.

— Ни боже мой, Пер всегда очень конкретен. Хотите пример?

— Конечно.

— В прошлый четверг мы говорили о демонизации, народной нравственности и любви к ближнему. Пер начал с упоминания о том, что в конце войны, в 1945 году в Данию хлынул огромный поток немецких беженцев, в основном тех, кто спасался бегством от наступавших с востока частей Советской Армии. После освобождения Дании наши власти отказали им в помощи, особенно в медицинской, и не потому, что врачей не хватало, а просто потому, что речь шла о немцах. Погибших были тысячи. В основном — дети.

Она помолчала, потом произнесла:

— Если вдолбить в национальное сознание разделяющее понятие «мы» и «они», большинство населения послушно воспримет все что угодно. И особенно в наши времена, когда отсутствует общая нравственная основа.

— Это утверждение вашего брата?

— Да, если я правильно запомнила его слова. Разумеется, в этом я с ним не согласна — я вынуждена быть несогласной.

— Мне кажется, это фашизмом попахивает.

— Пер не фашист. По-моему, у него вообще нет политических пристрастий, и уж если его кем-то можно назвать, то циником.

— Мы считаем его насмешником, чтобы не употреблять более крепких слов. А вы что на это скажете?

— Что такая характеристика верна. Пер всю жизнь над всеми подшучивал, но редко когда злобно, ну а вас он водит за нос только для того, чтобы показать, что ему это по силам.

— И зачем ему это надо?

— Да просто чтобы посмеяться.

Она и сама коротко рассмеялась.

— Хм, интересно. А как все-таки с личной жизнью, о ней вы говорите?

— Не напрямую.

— То есть?

— Скорее намеками.

— Я не вполне понимаю. Вы не могли бы пояснить?

Она на какое-то время задумалась, но наконец заговорила:

— Как вам наверняка известно, Пер одно время жутко пил. Никаких сомнений в том, что он стал алкоголиком, у меня нет. Об этом в наших с ним беседах речь вовсе не заходила, но когда через несколько лет он довольно резко снизил потребление алкоголя, мы порой говорили о том, что он стал вести более здоровый образ жизни.

— Так завуалированно вы называли его проблему с алкоголем?

— Можно и так сказать. Конечно, это не самый разумный способ общения, ведь никогда точно не знаешь, одинаковый ли смысл вкладывают обе стороны в одни и те же слова; но так уж у нас сложилось. Да и кроме того, как я уже упоминала, мы не так часто затрагиваем личные темы.

— Значит, вы не слишком хорошо знаете своего брата?

— Да его, наверное, никто хорошо не знает, в том числе я.

— Вы говорите, что он пил. А запил он, когда умерла его дочь, ваша племянница?

— Да. Пил он сильно, до саморазрушения, и тем самым, по-моему, хотел наказать себя.

— Он что, чувствовал себя виноватым в смерти дочери?

— Наверняка, и ко всему прочему он был еще и глубоко несчастен.

— А какие у них были отношения?

— Он ее очень сильно любил. Да и Хелена была замечательная девочка.

— Расскажите о ней.

— Хрупкая такая. Хрупкая и весьма способная. Она унаследовала отцовский ум, но не его силу и здоровье. Кстати, она была весьма красива. Наверное, в этом смысле в мать пошла. Красивых в нашей семье не встречалось.

Поуль Троульсен весьма настойчиво задавал вопросы о девушке, потому что когда на пути из Нюборга в Оденсе по телефону обсуждал предстоящую беседу с Конрадом Симонсеном, последний упомянул, что гибель Хелены Клаусен наверняка сильно повлияла на отца, и этот момент необходимо прояснить.

— А подробные обстоятельства, при которых произошел несчастный случай, вам известны?

— Да нет, не могу так сказать. Она утонула, но это вы и без меня знаете. А случилось все летним вечером 1999 года на пляже «Белльвю», куда она отправилась вместе с одноклассниками. Больше мне ничего не известно.

— По вашим словам, он чувствовал себя виноватым в ее смерти. Отчего?

— Трудно объяснить. Возможно, считал, что недостаточно заботился о ней.

— А что, так оно и было?

На сей раз она задумалась так надолго, что он засомневался, захочет ли она вообще отвечать. Когда же она заговорила, ее ответ его не удивил:

— Не знаю.

Он снова осторожно попробовал навести ее на нужную мысль:

— А вы не расскажете, что сами обо всем этом думаете?

— Я думаю, Пер приезжал на прошлой неделе, чтобы попрощаться. Я думаю, что мой брат замыслил самоубийство. Я думаю, что по возвращении домой из Швеции Хелена была психически надломлена. И еще я думаю, что Пер замешан в тех ужасающих вещах, что произошли в его школе.

Поуль Троульсен едва не свалился со стула:

— Прошу вас, подробнее!

— Ничего конкретного я сообщить не могу, а то, что я высказала, — смутные предположения, кстати, ни на чем не основанные.

Промучившись еще почти два часа, он наконец сдался, и она, несмотря на его далеко не искренние протесты, постелила ему в комнате для гостей.