Зверь внутри

Глава 25

В среду ход расследования ускорился. До обеда велась обычная рутинная работа, которая особых результатов не принесла, зато вторая половина дня оказалась весьма плодотворной. Конрад Симонсен подводил итоги в своем кабинете в здании Управления полиции в Копенгагене. Поначалу ему сказать было нечего, и он предоставил слово Поулю Троульсену.

Система перекрестных ссылок, созданная Мальте Борупом, доказала свое право на существование. Программа позволила выявлять совпадения по мере поступления фактов. Большинство полученных данных никакого интереса не представляли: два воспитателя, которые по чистой случайности проводили осенние каникулы в Осло; некий сосед, фамилия которого совпадала с фамилией замдиректора школы. А вот счет с рынка стройматериалов в Багсвэрде находился в прямой связи с показаниями одного из свидетелей о том, что сторож по вечерам работал на станках в мастерской для уроков труда.

Визит Поуля Троульсена на рынок стройматериалов завершился успешно. Он рассказал:

— В начале марта Пер Клаусен купил материалы для устройства опускных люков в подиуме в спортивном зале. Он сделал эту покупку в личных целях, но для оплаты воспользовался счетом Лангебэкской школы, возможно, с целью получить скидку, что является обычной практикой и не запрещено законом, однако сей факт говорит сам за себя.

Он достал счет-фактуру, продемонстрировал собравшимся и зачитал:

— Деревянные болты, шарнирные соединения, фиксаторы, подвижные крюки, зубчатая шпонка и — прошу заметить — три рулона пластикового покрытия. Теперь ясно, когда именно злоумышленники начали подготовку. Кроме того, получено безусловное подтверждение предположения экспертов о сцене, где…

Конрад Симонсен прервал его:

— Отлично сработано, Поуль, но давай детали отложим на потом. У меня, к сожалению, мало времени, мне еще надо в планово-экономический отдел.

— А я думал, ты свободно распоряжаешься средствами на этот раз.

— «Свободно» не означает «бездумно».

— А что, чересчур много уже потратили?

Конрад Симонсен позволил себе улыбнуться.

— Понятия не имею, но уверен, что три бухгалтера, которые меня вызывают, обладают всей информацией на этот счет. Арне, теперь твоя очередь.

Арне Педерсен побывал в Мальмё. В его задачу входил сбор фактов о жизни Хелены Клаусен в новой семье в период с 1987 по 1993 год. Поездка оказалась излишней, телефонного разговора оказалось более чем достаточно. Шведские полицейские сработали эффективно и отнеслись к выполнению задания со всей ответственностью, но никто из них не собирался подключать Арне Педерсена по той простой причине, что в том не было нужды. Так что он с пользой для себя провел три часа во Дворце Мальмёху, где располагается местный краеведческий музей. На обратном пути в отделе полиции Кирсеберга он получил два экземпляра отчета: один на шведском, другой — на английском языках. Пять страниц убористого текста, восхвалявшего эффективное сотрудничество полицейских органов Северных стран — если не принимать во внимание тот факт, что всю работу выполнила шведская сторона.

Арне коротко доложил:

— Все говорит о том, что Хелена Клаусен весь период жизни в Швеции подвергалась сексуальным домогательствам со стороны своего приемного отца. Как ее мать, так и приемный отец от дачи показаний отказались, однако независимые источники, близкие к семье, подтверждают данный факт. То обстоятельство, что когда Хелена Клаусен выросла, ее отчим нашел другие объекты для удовлетворения своих страстей, является пусть и косвенной, но сильной уликой. В 1992 году ему было предъявлено обвинение по двум эпизодам, связанным с сексуальными отношениями с малолетними детьми. Оба обвинения были сняты за недостаточностью улик.

Он шлепнул ладонью по стопке бумаг:

— Кроме того, в отчете содержится однозначное свидетельство психолога — она полагает, что более не обязана хранить врачебную тайну. Кстати, именно она рекомендовала Хелене Клаусен вернуться обратно в Данию.

Графиня задала вопрос:

— А что насчет самой Хелены Клаусен? Она кому-нибудь поверяла свои тайны?

— По-видимому нет, во всяком случае в разговорах с психологом напрямую об этом не говорила. Наверное, замкнулась в себе, постаралась все забыть — обычное дело. С другой стороны, мы ведь не знаем, что с ней происходило за год жизни в Дании.

Конрад Симонсен снова поторопил коллег:

— Надо этим заняться, выдели пару человек. Еще что-нибудь, Арне?

Да. Было еще кое-что.

Шведская полиция дважды интересовалась у него, не придержала ли датская полиция информацию о сексуальной ориентации жертв. Он ответил отрицательно, но было ясно, что ему не поверили. Все это выглядело весьма странно.

Визит Полины Берг в Роскилле тоже можно назвать странным, но вовсе не безрезультатным. Мальчик, который вместе со своим двоюродным братом играл на территории Лангебэкской школы в прошлую среду, оказался милым и смышленым пацаном, лопоухим, веснушчатым, с непослушными вихрами светлых волос, неподдельно искренним и прямым в разговорах со взрослыми. С помощью его матери Полине на удивление быстро удалось пробудить в мальчике воспоминания о том дне осенних каникул, когда он вместе со своим другом собирал колечки от металлических банок. Для наглядности они втроем воспроизвели игру на полу гостиной, и их усилия принесли свои плоды: мальчик вдруг вспомнил, что его прогнал какой-то мужчина, похожий на отца Буллера — его товарища. У Полины Берг екнуло в груди, а мать, отлично понимая, насколько важны показания малыша, сделала все возможное, чтобы он более подробно описал незнакомца, повторяя и повторяя приметы отца Буллера в надежде, что сын найдет сходные с незнакомцем черты. Но тут возникли затруднения, ибо, хотя внешность отца его маленького друга была разобрана детально, не нашлось ни одной особой черты, которая отличала бы и внешность незнакомца.

В этот момент зазвонил телефон, и мать вышла в другую комнату. Во время ее отсутствия мальчик таинственным голосом сообщил, что незнакомец похож на отца Буллера потому, что водит автобус. Сообщение было чрезвычайно важным и порождало новые вопросы, однако Полина решила задать их, когда рядом с малышом снова окажутся двое взрослых. Однако вернувшись, мать холодно попросила ее уйти. Без объяснений, без каких-либо дополнительных комментариев, просто так — и уже через секунду-другую Полина Берг оказалась за дверью, которая тут же захлопнулась.

Конрад Симонсен заметил:

— Странное поведение. А ты не догадываешься, с чего это вдруг?

— Не представляю. Раз — и меня словно метлой поганой выставили. И что я могла предпринять?

— Уйти, как ты и сделала, ничего другого тебе не оставалось. Такое случается.

Полина Берг покраснела. Арне Педерсен уставился и потолок. Конрад Симонсен продолжил, будто ничего не случилось:

— Это напомнило мне о том, что Пер Клаусен совершил самоубийство, введя себе раствор калия. Звонили из судебно-медицинского. Кроме того, я дал указание отказаться от дополнительных экспертиз, поскольку на них впустую потратим и время, и деньги. Найдется, наверное, не один десяток личностей, которые…

Графиня прервала его. Все повернулись к ней. Нечасто кто-то решался перебить шефа.

— Симон, я могу подтвердить показания насчет автобуса. Хочешь послушать?

— Конечно. Я уже закончил.

Оказывается, позавчера случилось чудо: школьный психолог Дитте Люберт сложила оружие и согласилась сотрудничать с властями. Графиня рассказала:

— В городском совете Гладсаксе провели свое небольшое расследование: скрупулезно изучив счета Лангебэкской школы за последние два года, один из сотрудников наткнулся на три счета за телефонные разговоры с Преторией в Южной Африке и связался с оператором на предмет того, не было ли подобных разговоров во время последних осенних каникул, что и подтвердилось.

Возмущенный поведением психолога, Поуль Троульсен предвосхитил дальнейший ход событий:

— Выходит, нежелание мегеры сотрудничать с нами объясняется тем, что она просто-напросто воровка!

— Именно. Я позвонила по указанному номеру, и автоответчик сообщил, что Ингрид Люберт в настоящий момент отсутствует. Тогда я позвонила ее свояку, чтобы во всем разобраться с его помощью, ну, вы знаете, адвокату суда второй инстанции, и он оказался в высшей степени готовым к сотрудничеству. С одной стороны, подтвердил, что другая его свояченица работает в Южной Африке, являясь представителем ДАНИДы[15], а с другой — пообещал еще раз переговорить с Дитте Люберт. Но тут начались помехи, и связь прервалась. — Она приложила к уху ладонь, словно мобильный телефон, и весьма талантливо сымитировала срыв связи. Коротко хмыкнув, продолжила: — Когда я снова до него дозвонилась, адвокат переспросил, правильно ли он понял, что за незаконное использование служебного телефона его свояченица может из ведущих психологов перейти в категорию психологов рядовых — если не реабилитирует себя сотрудничеством с полицией. Я подтвердила, что его предположения абсолютно верны. И через двадцать минут Дитте Люберт оказалась у меня в кабинете. Без адвоката.

— Ну прямо праздник души и сердца! — не сдержался Поль Троульсен.

— Ага, как на приеме у дантиста. Она, конечно, явилась в дурном настроении, но собралась с духом и призналась, что в прошлую среду действительно звонила своей сестре. В целях экономии она пришла в школу, воспользовалась телефоном в кабинете логопеда. Разговор продолжался с 13.31 до 13.54, как указано в распечатке, предоставленной телефонной компанией. На обратном пути она увидела белый микроавтобус, который сворачивал на улицу со стоянки у заднего входа в школу. Это случилось около двух часов, но, к сожалению, больше она ничего не видела, и как я ни билась, ни давила, других подробностей она не сообщила. И на этот раз не со зла.

Арне Педерсен уточнил:

— Но она уверена, что это был именно микроавтобус?

— Абсолютно. К сожалению, они бывают разных размеров. Самые маленькие рассчитаны на восемь пассажиров, а самые большие вмещают до двадцати человек. Я завтра направлю к ним домой эксперта по автотранспорту, но сомневаюсь, что из этого выйдет какой-нибудь толк.

Слово взял Конрад Симонсен.

— Теперь мы по меньшей мере знаем, каким образом жертв доставили в школу. Кто они, за что их убили и почему никто не разыскивает, нам до сих пор не известно. Версий, разумеется, множество, но ни одной из них мы пока воспользоваться не можем. Наилучшей по-прежнему остается версия, что они находились в отпуске и разыскивать их станут позже. Графиня, организуй еще один раунд опроса соседей на предмет белого микроавтобуса. И чем скорее, тем лучше.

Графиня выразила готовность заняться этим не откладывая, и Полина Берг тоже встала под ее знамена: ей представлялось, что за ней должок.

Подведение итогов закончилось. Конрад Симонсен вышел в центр комнаты. Сотрудники следили за тем, как он раскачивается, собираясь с мыслями. Затем он глубоко вздохнул и начал свою речь, по примеру Каспера Планка, с вопроса к аудитории, хотя сам терпеть не мог выступать в роли экзаменатора:

— В чем разница между казнью и убийством?

Никто не сделал попытки ответить, ибо все понимали, что вопрос он задал самому себе.

— Казнь законна, убийство — нет. Государство имеет право убивать своих граждан. Граждане же не обладают таким правом по отношению друг к другу. Человеку все равно, отрубит ли ему голову палач или задушит сосед-психопат, но как в юридическом, так и в социологическом плане разница колоссальна. Палач поддерживает общественный порядок, в то время как сосед-убийца нарушает его. И именно слово порядок в данной связи является ключевым.

Слов он произнес много, слишком много, чтобы донести до слушателей главную мысль. Возможно потому, что сам любил прямоту и последовательность в рассуждениях. Когда он наконец умолк, Графиня дружелюбно подвела итог:

— Церемония казни призвана затушевать факт простого массового убийства. Но…

Она замолчала, и слово снова взял Конрад Симонсен.

— Вот именно но! Хочу прямо сейчас напомнить вам, чтобы вы более не употребляли слово «казнь». А теперь перейдем к сложному вопросу: зачем нужно было уродовать тела? Это не вписывается в концепцию казни, наоборот, противоречит всему, что я только что сказал, следовательно, либо я ошибаюсь в отношении порядка и законности, либо преступникам стало настолько необходимо обезобразить трупы, что их не смутили возможные последствия.

— Имеешь в виду идентификацию? — поинтересовалась Графиня.

— Да, это наиболее очевидное объяснение, однако преступники знают, что раньше или позже мы установим личности погибших.

— Они хотели выиграть время, — предположил Арне Педерсен.

— Да, может быть. Во всех случаях возникает целый ряд интересных вопросов. Если ты прав, то для чего им нужно время? Преступники обезобразили лица убитых, это логично, так же, как то, что они не оставили на них одежду, — но зачем отрезать кисти рук?! В этом был бы смысл, только если бы отпечатки пальцев погибших находились в полицейской картотеке, то есть если они имели судимость. А как быть с изуродованными половыми органами, которые при идентификации личности никакой роли не играют? Подумайте об этом, обсудите между собой, когда у вас выдастся достаточно свободного времени, и сообщите мне, если решите, что нашли верный ответ или — что не менее важно — придумали новые хорошие вопросы.

Последнюю реплику Конрад Симонсен произнес уже на пути к двери. Он собирался тихо улизнуть сразу же по окончании своей небольшой речи. Но это ему не удалось. За дверью его поджидал Мальте Боруп с листком бумаги в руках. Он топтался там довольно долго, не решаясь прервать совещание, но ему пришлось подождать еще, потому что Арне Педерсен сломя голову вылетел из кабинета, оттолкнув его в сторону. Конрад Симонсен скорчил гримасу:

— Арне, что, время не терпит?

— Она позвонила мне час назад! Так, как ты и предполагал.

— Кто позвонил?

— Анни Столь из «Дагбладет».

— Чего она хотела?

— Много чего. Вообще вела себя очень осторожно, ну а я, разумеется, набивал себе цену, ставил условия… ну, в общем, целый спектакль мы с ней разыграли…

Конрад Симонсен его прервал:

— Ну и до чего вы договорились?

— Договорились, что я буду передавать ей новости, а она… как бы это сказать… компенсирует мне трудовые затраты. Черт побери, Симон, все это напоминает дешевый американский телесериал, а уж на тебя-то подобное вообще непохоже. Да, и что мне делать с день…

И снова Конрад Симонсен прервал его. На сей раз выставив перед собой ладони, точно защищаясь:

— Что касается последнего вопроса, то понятия не имею!

— Прекрасный ответ! Это ведь Планк придумал, разве нет?

— Да, в основном.

— Но это же нелогично, даже скорее глупо!

Интуиция подсказывает ему, что это может нам помочь. — Конрад Симонсен понизил голос: — Я проработал с Каспером Планком более двадцати лет и с ходу могу сейчас привести два примера, когда предпринятые им нелогичные и дурацкие шаги, подсказанные интуицией, спасли человеческую жизнь. Не упоминая уже те многочисленные случаи, когда предпринятые им нелогичные и дурацкие ходы, опять же подсказанные интуицией, помогали раскрыть дело. Но ты, разумеется, можешь выйти из игры, если тебе не…

На сей раз пришел черед Арне Педерсена прервать собеседника:

— Да нет, все в порядке. Я только хотел проинформировать тебя.

Арне Педерсен отступил в сторону, и его место тут же занял Мальте Боруп.

Конрад Симонсен развернул листок, который парень протянул ему, взглянул на него и спросил:

— Ну и что мне со всем этим делать?

— Он повсюду. Его разместили везде, где только можно. В блогах, в группах новостей, на сайтах, в том числе и самых крупных. FOX TV дает его как самую важную новость и MTV — тоже. Это словно супервирус, но люди сами вызывают его на свои адреса и пересылают дальше, и уже можно купить футболку с…

Конрад Симонсен слушал, с трудом сдерживая нетерпение. Во время расследования сложных дел у него развилась дурная привычка чувствовать себя будто загнанным в угол, но Боруп, работающий с ним совсем недавно, еще не научился угадывать его мысли. В любом случае, когда он выуживал какую-нибудь новость, его просто распирало от желания незамедлительно передать ее начальству. Симонсен снова посмотрел на листок. От него было трудно оторваться.

Рисунок привлекал простотой исполнения: несколькими штрихами, словно всего лишь набрасывая эскиз, художник точно изобразил зловещую суть происходящего. Перспектива открывалась с того угла зрения, под которым мог бы наблюдать эту сцену один из стоявших в заднем ряду повешенных перед тем, как под ним открылся люк. Так что человек, глядящий на рисунок, видел общую картину глазами преступника. Наискосок перед ним и чуть ниже видны были затылки казненных сообщников. Намеченная быстрыми штрихами шведская стенка справа говорила о том, что дело происходит в спортивном зале, но центром композиции, сразу притягивающим взгляд, были судьи. Наверху на троне восседал старец, словно отец нации, полубог, а возле его вяло опущенной руки лежали атрибуты судебной власти: свод законов, молния Зевса-громовержца и весы. Пустые глаза статуи, осыпающиеся с парика дохлые мухи. А внизу, на полу, перед эшафотом сидели дети, рассматривая приговоренных. Нынешние дети, настоящие, терпеливые, справедливые, беспощадные. Конрад Симонсен съежился, словно почувствовал, что на шее у него затягивается веревка. У рисунка была подпись: Too late. Слишком поздно.