Зверь внутри

Глава 8

Конрад Симонсен чувствовал себя выжатым как лимон. Рабочие дни, которым, казалось, нет конца, превратились для него в мученье, и с годами ему становилось все сложнее подолгу сосредотачиваться на работе, особенно когда ее было много и ему приходилось спешить. От него как ни от кого другого ждали, чтобы он быстро все разрулил и дал соответствующие указания. Это было непросто: порой та или иная ситуация представлялись такими запутанными, что Симонсену оставалось лишь делать вид, будто он все четко спланировал, будто он знает в деталях, что произойдет в течение следующего часа, и точно помнит, что сам сказал час назад. Этот спектакль его неимоверно раздражал, а люди утомляли. Правда заключалась в том, что он соскучился по мягкому продавленному креслу, хорошей книге и по сандвичу с помидорами и некрепким чаем перед сном. Тут он вспомнил, что ничего не купил на ужин и вряд ли уже успеет это сделать. Он подавил зевок и сосредоточился на человеке, сидевшем напротив.

На первый взгляд Пер Клаусен выглядел весьма убого в своем натянутом на грязный свитер застиранном комбинезоне; одна лямка была наспех пришита черными нитками, другая — примотана к пуговице проволокой. Темно-русые волосы растрепаны и давно немыты. Лицо — резкое, угловатое, точно вырубленное топором, с выступающими скулами. Кожа нездоровая, желтоватого оттенка. Однако Конрад Симонсен достаточно насмотрелся на опустившихся людей, чтобы согласиться с Полиной Берг в том, что Перу Клаусену до дна еще далеко. Инспектор отметил, что допрашиваемый почистил зубы, что вылинявшая майка под свитером — чистая, а ногти аккуратно подстрижены. И еще то, как он смотрел на Симонсена… В глазах сторожа не было ни злости, ни страха.

Инспектор чуть подался вперед и произнес:

— Меня зовут Конрад Симонсен, я веду расследование убийства. В школе, где вы работаете сторожем, сегодня утром найдены тела пяти человек. Все они были повешены в спортзале. Это — моя помощница Полина Берг, вы уже виделись.

Он указал на Полину, сидевшую в конце стола. Мужчины по-прежнему смотрели друг другу прямо в глаза.

— И давайте начнем с чего-нибудь хорошего — я рад, что вы выкроили время и зашли к нам. Мы ведь уже третий раз за сегодняшний день встречаемся.

— Благодарю. Красиво сказано, господин главный инспектор.

— Так, отмечу, что называется, в скобках, что вам известно мое звание. Господин Клаусен…

Но тот прервал его:

— Пер. Называйте меня Пером. Так мне привычнее будет.

— Ладно, договорились. Пер, я устал заниматься маленькими вопросиками, а вы мне еще и подбросили немало больших. И кроме того, этот наш разговор будет носить несколько иной характер. К примеру, мы обойдемся без магнитофона, на который вы наверняка обратили внимание, но главное — говорить на сей раз буду по большей части я. Я хотел бы рассказать вам, к каким выводам пришел, изучив материалы предыдущих бесед с вами.

— Как вам будет угодно. Сегодня ваш праздник.

— Ну что ж, можно и так выразиться. Суть в том, что ваши ответы — они либо абсурдны, либо намеренно уводят нас от сути. Я отобрал пару… скажем так, пассажей, чтобы вы поняли, о чем я. Полина, ты готова?

Полина Берг была готова. И зачитала ясным бесстрастным голосом:

— «Почему вы спали в сарайчике для спортинвентаря, когда вас обнаружили сотрудники полиции?

— Чтобы выспаться к допросу.

— Почему вы решили, что вас будут допрашивать?

— Потому что я спал в сарайчике.

— А если бы не спали, тогда бы не стали допрашивать?

— Что случилось, то случилось».

Она быстро перевернула страницы и продолжила:

— «Мы говорим уже битый час, а вы до сих пор не поинтересовались, почему в школе работает полиция. Как так может быть?

— Разве я здесь задаю вопросы, а не вы?

— А вы не любопытны?

— Мне представляется, вы раньше или позже сами мне все расскажете.

— Сегодня утром в спортивном зале обнаружили пятерых повешенных мужчин.

— Да ну?! Сроду такого не случалось.

— Вы бывали в спортзале?

— Множество раз.

— Когда трупы там висели, вы там были?

— Нет, не думаю. Я бы их заметил».

Лицо Пера Клаусена осталось непроницаемым, только уголки губ чуть дернулись в саркастической ухмылке. Конрад Симонсен проигнорировал мимику собеседника и доброжелательно произнес:

— Ваши действия и уклончивые ответы имеют смысл только в том случае, если вы сознательно пытаетесь привлечь к себе наше внимание. То ли вы любите находиться в центре событий, то ли считаете забавным заставлять нас попусту тратить время. Люди и того, и другого типа мне многократно встречались. В данный момент я предполагаю, что вы к убийствам непричастны. Дело в том, что в противном случае вы в высшей степени наивны, поскольку только весьма наивные люди могут полагать, что им удастся продержаться несколько допросов и что они окажутся сообразительнее и наглее в репликах, чем те, кто их допрашивает. Но нет, это ни у кого не получается. К тому же соотношение сил слишком неравное, так что раньше или позже все ломаются, вопрос времени.

— Так оно, наверно, и есть.

— Именно так оно и есть. Я вас не утомил?

— Да нет, вы очень занимательно излагаете. Продолжайте.

— Ну что ж, продолжу. Поговорим о ваших лжесвидетельствах.

— Ну-ну, давайте.

— Многие полагают, что лгать сотрудникам полиции незаконно. Многих угнетает, когда их ловят на лжи, но и в этом отношении вы не укладываетесь в норму. У Полины есть пример.

Полине Берг снова предстояло зачитать текст. На сей раз ее задача была несколько переиначена, поскольку ей пришлось составить его из материалов двух протоколов.

— Первый допрос:

«— По вашим словам, вы вдовец. Давно?

— Клара погибла восемнадцать лет назад. Мы пошли за покупками, и пьяный водитель выехал на тротуар. Я держал ее за руку, но на мне даже царапины не осталось. Этот сопляк получил четыре месяца условно, а полтора года спустя еще одного задавил насмерть. На сей раз четырехлетнего ребенка, и снова по пьянке. А сегодня он замдиректора крупной фармакологический фирмы». Второй допрос. Я начну с середины предложения: «—…оказывается, ваша жена, вернее, бывшая жена вовсе не умерла. Сейчас она живет в Мальмё под именем Клара Перссон и пребывает в добром здравии. Как вы можете объяснить этот факт?

— Бывшая жена, наверное, всегда в определенной степени мертва для мужа.

— Зачем же вы нам лапшу на уши вешаете?

— Я, должно быть, сильно разволновался».

Слово взял Конрад Симонсен:

— И это только одна из придуманных вами небылиц. Вы солгали и когда говорили, что у вас тромбы в нижних конечностях, что вы работаете в школе с 1963 года, что регулярно навещаете свою сестру, проживающую в Тарме, и что имеете три судимости за поджог. Кроме того, вы утверждаете, что вы человек пьющий. В этом последнем случае я пока толкую сомнения в вашу пользу, как и в отношении вашего визита к сестре на прошлой неделе, хотя вы и навестили ее впервые за восемь лет.

— Ну и ну, как быстро времечко-то летит!

Конрад Симонсен не обратил внимание на явно прозвучавшую издевку.

— Нас чрезвычайно интересует, чем вы занимались во время каникул, и можете быть уверены, мы выясним все до мельчайших деталей.

— Выехал скорым поездом с Центрального вокзала во вторник в 8.00. Поезд назывался «X.К.Андерсен». На обратном пути выехал из Тарма в пятницу в 9.34 пассажирским поездом, который назывался «Кузен Гуф».

— Благодарю, но мы как-нибудь и без вашей помощи обойдемся, поскольку веры вам нет никакой. Я, впрочем, не хочу сказать, что ваше легкомысленное отношение к правде — преступление. Большинство из нас время от времени привирает. Это как бы воображаемый экзамен для того, чтобы чуть-чуть приподнять свое эго, слегка приукрасить свое серое существование. Такого рода мелочи простительны. Ваши же рассказы имеют мифотворческий характер, то есть лживы от и до. Остальные сотрудники школы полагают, что вас не отнесешь к записным лгунам, скорее наоборот, и это снова заставляет меня вернуться к вопросу: зачем вы лжете? Какую выгоду вы преследуете? Если даже и имеется какая-либо разумная причина, на настоящий момент я ее не вижу, так что завтра я хотел бы снова с вами поговорить. Мы встретимся здесь, в школе, ровно в два часа. А за это время мы прошерстим всю вашу жизнь и посмотрим, не всплывут ли на поверхность факты, которые смогут объяснить ваше поведение. Будьте любезны явиться трезвым как стеклышко, в противном случае я отправлю вас в участок.

— А талончик мне дадите? Как у зубного врача.

— Нет, не дадим. И если вам нечего добавить по существу, думаю, мы на этом закончим.

— Это все? Быстро же мы управились!

— Как уже было сказано, я просто хотел встретиться с вами.

— Ну, что ж, тогда спасибо за пиццу[3].

— А я и не знал, что мы вас угостили, но тем не менее — на здоровье!

Конрад Симонсен поднялся, но взгляда от собеседника не отвел.

— Да, кстати, еще одна небольшая вещь, вы разбираетесь в геометрии?

Пер Клаусен ответил не без удивления:

— Вы имеете в виду классическую планиметрию или аналитическую геометрию?

— Не уверен, что понимаю разницу. У меня ведь не такое образование, как у вас.

— Да ведь разница-то громадная. Взять, к примеру, старого доброго Гаусса. Он занимался уравнениями и алгеброй, а вовсе не линиями и окружностями. Мне всегда казалось, что в этом есть какой-то подвох или по крайней мере выпендреж. Но надо отдать старику должное. Он доказал, что правильный семнадцатиугольник можно вписать в круг с помощью циркуля и линейки. Первое дополнение к теории равносторонних полигонов за более чем две тысячи лет.

— Впечатляет.

— Конечно, только в жизни эта теория мало применима, я знаю лишь единственный случай, когда его семнадцатиугольник был воплощен на практике. Хотите послушать?

— С превеликим удовольствием.

Ответ прозвучал искренне, хотя и не должен был таким быть. Полина удивилась. Ведь оставалось еще столько тем, и при том в гораздо большей мере относящихся к делу, которые следовало обсудить со сторожем, но Конраду Симонсену захотелось послушать о теории равносторонних полигонов. В какой-то мере собеседник почему-то взял над ним верх. Пер Клаусен продолжил:

— В 1525 году Верховный суд Адмиралтейства в Портсмуте разбирал дело семнадцати моряков, которые подали сигнал «свистать всех наверх» на «Мэри Роуз» — флагмане английского флота. За такого рода серьезное преступление закон предусматривал лишь одно наказание, вот виселицу им и построили, в соответствии с принципом Гаусса, то есть все приговоренные висели в петлях симметрично. Чертежи сохранились в Национальном музее мореходства в Лондоне.

— Замечательная история, я бы сказал, удивительно иллюстративная и очень убедительная, несмотря на то, что автор ошибся, наверное, на пару-тройку столетий[4] — вот тогда все было бы в порядке, но мне кажется, я все-таки ухватил суть. Счастливо добраться до дома, и не забудьте, что мы договорились встретиться завтра.

Сторож махнул рукой, словно хотел подчеркнуть, что небольшая ошибка во времени не перечеркивает главного.

— У автора есть право иметь хотя бы долю творческой свободы.

Они пожали друг другу руки, и Пер Клаусен ушел. Симонсен закурил. Полина вынула подставку из-под горшка с хилым комнатным растением и поставила ее перед ним. Шеф выглядел уставшим, она озабоченно посмотрела на него, потом сказала:

— Он был гораздо более собранным, чем на допросах с Графиней и Троульсеном.

— Что ж, могу себе это представить.

— О чем шла речь в конце?

— Трудно сказать. Он ведет себя абсолютно нелогично, но мы наверняка выпотрошим его за пару дней, вот тогда и посмотрим.

— Я имею в виду эту историю с виселицей — может, он хотел сказать, что каким-то образом замешан в убийствах.

— Вполне вероятно. Да, он дерзок до крайности и ведет себя вызывающе, однако я пока не готов сказать, что раскусил его… но только пока.

— А может, он пытался отвлечь наше внимание?

— Хм, кто знает? Но мы никуда не спешим, а наши старые добрые методы расследования обычно дают больше ответов, чем догадки и предположения.

Полина Берг прекрасно поняла намек и, слегка покраснев, переменила тему:

— Вы обещали рассказать, почему решили привлечь к допросу меня.

По виду Конрада Симонсена можно было подумать, что сторож заинтересовал его куда больше, чем инспектору хотелось показать. Возможно, он допустил ошибку, не задержав его. В его следственной практике таких типов, как Клаусен, еще не встречалось, и только по этой причине он отпустил его домой. Ему самому требовалось какое-то время, чтобы все хорошенько обдумать и понять, куда же клонит и чего добивается этот тип. Но как только тот ушел, его сразу стали терзать сомнения. Он прогнал их от себя и ответил:

— Он потерял дочь. Единственного ребенка. Ей было бы теперь примерно столько же, сколько тебе. Вот я и подумал, что у него имеется уязвимое место, и ты, возможно, могла бы вызвать отклик в его душе. Но, видимо, я ошибся.

Полина Берг почувствовала себя не в своей тарелке.

— Я этому только рада.

Конраду Симонсену ее тон не понравился.

— Послушай, мы ведь расследуем не кражу велосипеда. И нюни нам распускать нельзя.

— Да-да, я все прекрасно понимаю, просто почувствовала себя неловко. А почему вы свою идею отбросили?

— Он бы не отреагировал, так что смысла не было. Проверь-ка вместе с Троульсеном, установлено ли за ним наблюдение. И если выяснится, что у Пера Клаусена есть хотя бы собака, ее родословная должна лежать у меня на столе через десять минут.

— Проверю обязательно. В четвертый раз. Уверена на сто процентов, что его пасут как следует, держат и на коротком, и на длинном поводке — по два сотрудника — и все они опытные ребята. По словам Троульсена, у вас нет ни малейшей причины нервничать.

— Что бы Поуль ни говорил, сделай как я прошу. А постановление прокурора насчет прослушки его телефона получили?

— Да, но оно выдано только на три дня.

Конрад Симонсен затушил сигарету и внезапно вспомнил чувства, которые обуревали его, когда он сидел напротив Пера Клаусена. Он пытался воскресить их в себе, и вот они вернулись. Ощущения были похожи на те, которые он испытывал, сидя напротив соперника на шахматном турнире. Странная смесь уважения, умеренной агрессии, чувства общности — и еще того, что противник, готовясь к поединку, изучил твой стиль игры, твой характер и даже твою биографию. Симонсен нервно улыбнулся. Перед глазами всплыла страшная картина, увиденная в спортзале, и неуместное чувство общности с Клаусеном сразу исчезло. Он повернулся к Полине Берг.

— А как там насчет пиццы? Еще что-нибудь осталось?

— Полно. Принести кусочек?

— Принеси, коли не шутишь.

— Не шучу. Еще что-нибудь?

— Да, полчаса покоя.

И он его получил.