Зверь внутри

Глава 9

Арне Педерсен крутанул «колесо Фортуны» — механическую игрушку, которую, видимо, смастерили ученики под руководством трудовика, — когда колесо остановилось на «солнце», Арне отвлекся на леденец из вазочки на столе, а потом снова запустил игрушку.

— Арне, прекрати, ты действуешь на нервы.

Раздраженная Графиня боролась с компьютером, который отказывался ей повиноваться. Изображение было выведено с монитора на висевший на стене экран, и не имевший возможности что-либо разглядеть на нем Поуль Троульсен с интересом наблюдал за усилиями коллеги. На коленях у него красовалась стопка бумаг, толщина ее не предвещала собравшимся скорого и доброго сна.

Арне Педерсен не ответил и снова запустил дребезжащее колесо. Графиня умоляюще взглянула на Полину, та встала и полминуты спустя вернулась на место, держа Арне Педерсена за руку и с леденцом во рту. Она усадила Арне в кресло рядом с Поулем Троульсеном, и тот негодующе заворчал, пока взгляд его не упал на записки соседа по столу.

— Ты что, действительно все это собираешься озвучить?

Поуль Троульсен пользовался славой сотрудника, столь же дотошного в своих докладах, как и во всей его работе. Ко всему прочему смущал и его свежий вид, хотя по возрасту он был самым старшим из собравшихся. Графиня наконец-то поддержала Арне Педерсена.

— Арне в точку попал. Тебе придется ускориться, все хотят домой.

— Аминь, аминь и еще раз аминь. Я устал, у меня уже нет сил и к тому же не могу взять в толк, почему именно с историей этого сторожа нельзя подождать до утра. И вообще, какого черта Симон где-то запропастился?

— А я здесь, Арне. И возможно, ты прав, возможно, нам следовало бы подождать, но пока что я здесь руковожу и я распределяю работу. Прими это как данность или проваливай.

Конрад Симонсен вошел в учительскую через заднюю дверь, и никто не заметил его появления. В коридорах управления полиции время от времени возникали разговоры о том, что шеф убойного отдела обладал, с одной стороны, поразительной, а с другой — раздражающей способностью становиться центром внимания сразу, как только он входил в помещение. И зачастую, даже не будучи особенно многословным. Но на сей раз он завелся без всякого повода, что не могло остаться без ответа. Арне Педерсен уважал своего шефа, но страха и трепета перед ним не испытывал, к тому же тот явно переборщил с порицанием, на которое тяжесть проступка вовсе не тянула. Он разразился гневной тирадой и откинулся на спинку кресла, возмущенно взмахнув руками. Конрад Симонсен взял себя в руки.

— О’кей, о’кей, извини! Но ведь не только ты сегодня вымотался. Давайте сразу за дело, тогда и разойдемся по домам. Позвольте мне вначале подвести итоги дня.

Сперва он огласил задачи и структуру их временной организации, возможности которой им не следовало переоценивать, а также подчеркнул, что пресса уделяет расследуемому делу колоссальное внимание и что группе не следует брать это в толк. Кроме Полины Берг никто в его слова не вслушивался, хотя все с удовлетворением отметили, что мешать со стороны им, по всей видимости, не будут, а Графиня подумала, что ее шеф — вот такой, как сейчас, мощный и властный — прирожденный руководитель. Для всех остальных, кроме себя самого. Вопрос появился только у Полины Берг:

— Если мы полностью будем игнорировать журналистов, не рискуем ли мы, что они… как бы это сказать… выставят нас в негативном свете? Я имею в виду, что сегодня по всем каналам практически ни о чем другом не говорят, кроме как о нашем деле, и даже иностранные телекомпании…

Конрад Симонсен прервал ее:

— В ШК ежедневно проводятся пресс-конференции, к тому же продажа газет и съемки телепрограмм в наши задачи не входят.

Никто не высказал иной точки зрения, так что с этим пунктом повестки дня было покончено, и они получили возможность двигаться дальше.

Графиня быстро изложила суть своих разговоров с жителями окрестных домов: никто ничего необычного не заметил. Теперь наступила очередь Поуля Троульсена. Он поднялся, и это излишнее действие с его стороны привело к тому, что почти все присутствующие подняли очи горе, но, как вскоре выяснилось, напрасно, ибо ему хватило менее десяти минут, чтобы изложить неутешительные итоги дня. Поуль Троульсен провел впечатляющую разыскную работу. Работу долгую, нудную, безрезультатную, а временами и сложную. Некоторые преподаватели выказывали явное недовольство своим положением и только и искали повод, чтобы потихоньку смыться, а один просто-напросто сиганул в окно, устав доказывать, что он имеет право не присутствовать на работе в свой методический день, что бы это там у них ни означало. Теперь он кукует в КПЗ районного отдела полиции в Гладсаксе, куда его посадили за порчу общественного имущества, выразившуюся в оставленных на подоконниках грязных следах ботинок. После этого эпизода никто школу уже не покинул, пока в устной и письменной форме все не зафиксировали свои передвижения во время осенних каникул. За исключением случая с двумя голубками, совместно проведшими неделю в Париже и пытавшимися надуть полицию точно так же, как они своих супругов, ничего, могущего помочь следствию, так и не обнаружилось. Да и прошлое опрошенных никаких оснований подозревать кого-либо из них в совершении массового убийства не давало. В сущности, весь персонал школы выказал впечатляющее законопослушание, а проведенная в течение дня изрядная работа никаких результатов не дала.

Если, впрочем, не принимать во внимание одну малоприятную деталь, суть которой изложил тот же Поуль Троульсен:

— Речь о ведущем психологе школы Дитте Люберт. С ней вообще невозможно разговаривать. Я допрашивал ее дважды, если это можно назвать допросом. Она… нет, я это описать не в силах, тем более в двух словах. Я предполагаю, что она что-то скрывает, но что именно, догадаться никак не могу. Так что либо пусть кто-то иной ею займется, либо пусть мне будет позволено ее прибить. А лучше всего сделать и то и другое.

Не зная Поуля Троульсена, легко купиться на его добродушное и вызывающее доверие выражение лица: эдакий приятный седобородый дедок. Но Конрад Симонсен, прекрасно знавший, что добродушие подчиненного имеет свои границы, на шутливое предложение подчиненного осуществить насильственные действия в отношении школьного психолога отреагировал мгновенно:

— Графиня, у тебя не будет…

Однако Полина Берг его прервала:

— Я переговорю с фру Люберт завтра утром.

Все в изумлении повернулись к ней. Новая коллега оказалась девушкой самоуверенной, может, даже чуточку более самоуверенной, чем это допустимо. Тем не менее Конрад Симонсен, пусть и ворчливым тоном, дал согласие, и только через пару прошедших в полной тишине секунд Поуль Троульсен понял, что его освободили от опостылевшего ярма.

— Сердечно благодарен. Ты не представляешь, на что ты решилась, но все равно желаю удачи… Да, ради всего святого: не забудь назвать ее ведущим психологом, иначе неприятностей не оберешься: жаловаться пойдет.

Итак, этот вопрос тоже был решен и — свершилось чудо — Поуль Троульсен сел на место.

На авансцену снова вышел Конрад Симонсен. Это с его подачи личностью сторожа занимались Графиня и Арне Педерсен. Никто из них не возразил, но он знал, что его приказ их удивил. Любой другой вполне мог бы заняться этой работой, да и с отчетом можно было подождать до завтра, о чем совершенно справедливо говорил Арне Педерсен, но Конрад Симонсен настоял на своем.

— Теперь по поводу Пера Клаусена. У меня кошки на душе скребут от того, что я его не задержал. Возможно, я совершил ошибку и знаю, что вы полагаете, будто я придаю ему слишком большое значение, но, мне кажется, вы неправы. Что ж, время нас рассудит. Нам, разумеется, по-прежнему в первую очередь необходимо установить личности убитых и выяснить, как они попали в школу и как их повесили. И тем не менее на данный момент Пер Клаусен является для нас наилучшей отправной точкой. Арне и Графиня, вы проделали блестящую работу, причем намного быстрее, чем я ожидал.

Арне Педерсен подал голос:

— Это прежде всего потому, что мы практически не имеем возможности ждать, независимо от того, кому и о чем задаем вопросы. Если так будет продолжаться и дальше, сверхурочные в ШК придется выплачивать в колоссальных размерах.

— Это не ваша проблема, забудь об этом. Я вижу, вы целую презентацию подготовили, пусть и небольшую. Ждем с нетерпением.

Графиня взяла слово первой, но, ко всеобщему удивлению, начала вовсе не с жизнеописания Пера Клаусена:

— С завтрашнего дня в компьютерных делах нам будет помогать новый сотрудник, практикант. Зовут его Мальте Боруп. Примите его по-доброму.

Графиня элегантно погасила огонек изумления в глазах Конрада Симонсена:

— Как ты помнишь, я ранее уже получила разрешение нанять его на работу. Теперь он свободен от всех других обязательств, так что все будут довольны. Это компьютерный гений, вы его полюбите, хотя, конечно, он еще очень зелен.

Она светилась, словно юная девица в старинных водевилях, которой наконец-то встретился ее студент. Впрочем, она над этим долго работала.

Тем не менее Конрад Симонсен добавил в бочку меда маленькую ложечку дегтя.

— Если он не подойдет, то вылетит отсюда еще до того, как ты успеешь произнести fatal error[5]. Расскажи-ка нам лучше о Пере Клаусене.

И графиня начала свой рассказ:

— Пер Клаусен родился в 1941 году в Копенгагене в семье Аннеты и Ханса Клаусена. Отец столяр, а позднее заимел собственную столярную мастерскую, мать вела дом. В 1947 году семья переехала из Биспебьерга в Шарлоттенлунд, где Пер Клаусен вырос, а в 1948 году родилась его младшая сестра Альма Клаусен. Других детей в семье не было. В средней школе Пер Клаусен учился прекрасно, и отца уговорили дать сыну возможность продолжить образование. Летом 1959 года он заканчивает гимназию и в том же году отец становится владельцем столярной мастерской, достаток в семье растет. Пер Клаусен в течение года помогает отцу в мастерской, а затем, в 1960-м, поступает на факультет статистики Копенгагенского университета. Год спустя, в 1961-м, ему предоставляется бесплатное место в общежитии Валькендорф в центре Копенгагена, что практикуется в отношении особо одаренных студентов. В 1965 году Пер Клаусен оканчивает университет в звании кандидата наук с блестящими оценками. Ему вручают университетскую золотую медаль за диссертацию о применении статистических методов в географии и топографии и делении простых чисел.

Арне Педерсен сопровождал ее рассказ показом на экране фото или bullits[6]. Графиня сделала глоток воды и продолжила:

— С 1965-го по 1969-й Пер Клаусен работает в Бостонском университете в штате Массачусетс, но осенью 1969 года возвращается в Данию, где становится сотрудником страховой компании «Унион». В 1973 году он женится на шведской подданной Кларе Перссон, которая после свадьбы принимает датское гражданство и устраивается на работу в качестве ассистента зубного врача. Супруги обосновываются в Багсвэрде, по нынешнему адресу Пера Клаусена, и в 1977 году у них рождается единственный ребенок, дочь, которую назвали Хеленой. Доходы Пера Клаусена постоянно растут, и вскоре он уже входит в группу самых обеспеченных датчан, составляющих 15 % населения. В 1987 году брак распадается, поскольку Клара Клаусен влюбилась в друга детства. Развод дается тяжело и оказывается болезненным для обеих сторон. В том же году мать с дочерью переезжают в Швецию, а Пер Клаусен остается жить в Багсвэрде. В 1988 году его родители умирают, и Пер Клаусен и его сестра получают в наследство почти по девятьсот тысяч крон каждый. Год спустя он вступает в долговременную тяжбу с налоговой службой, требуя соответствующих налоговых льгот за пожертвованные им на благотворительные цели пятьсот тысяч крон. В 1992 году на него был составлен протокол за внушительное превышение скорости на автобане в Хиллерёде. В январе 1993-го Хелена Клаусен переезжает обратно к отцу и в том же году поступает в девятый класс школы «Тране» в Гентофте, а полгода спустя — в первый класс гимназии «Аурегор», также в Гентофте. Летом 1994 года Хелена Клаусен утонула во время купания на пляже «Беллевю» в Клампенборге.

Конрад Симонсен прервал рассказ:

— А где она похоронена?

Графиня посмотрела на Арне Педерсена, но тот покачал головой, и она, с сожалением всплеснув руками, продолжила:

— На тот момент Перу Клаусену исполнилось пятьдесят три года, и после гибели дочери он опускается как в социальном, так и в личном плане. В 1996 году с должности главного статистика «Униона» он переходит на работу сторожем здесь, в школе «Лангебэк». Приняли Пера Клаусена на новую должность благодаря дружеской услуге его бывшего шефа в «Унионе», который был знаком с директором школы в Гладсаксе. С этого момента он становится проблемной личностью: пьет, дебоширит, не следит за личной гигиеной. Тем не менее со своей новой работой он, против ожидания, справляется неплохо, хотя иной раз берет больничный и периодически не появляется на службе по причине пьянства. В общем и целом относятся к нему хорошо, но сам он по большей части держится в стороне и никогда не рассказывает о своей личной жизни. В последние годы ему, по-видимому, в какой-то мере удалось решить проблему с алкоголем. А полтора года назад он поведал директору, что у него рак толстой кишки, и с тех пор шестнадцать раз отпрашивался с работы, чтобы пройти курс лечения в Центральной региональной больнице в Гентофте. Всякий раз он отлучался на день-два, только в клинике об оказании ему каких-либо медицинских услуг ничего не известно.

Конрад Симонсен поднялся и долго стоял, глядя на интерактивную доску, точно хотел высмотреть в презентации Графини какую-то дополнительную информацию. Никто из присутствующих не вымолвил ни слова, в помещении слышался только звук компьютерного вентилятора. Наконец шеф ожил:

— Единственное, что я точно знаю, это то, что он наврал нам с три короба! Где он сейчас?

— В пивной, — ответил Арне Педерсен.

— Кто-нибудь из наших там есть?

— Двое, и еще двое на улице. Да не волнуйся ты, Симон.

Конрад Симонсен поглубже вздохнул и сказал:

— Да, и еще одно: я уговорил Каспера Планка помочь нам в расследовании этого дела.

Он глянул на сотрудников. Все четверо кивнули, и никто не произнес ни слова.

Графиня предложила Конраду Симонсену и Поулю Троульсену отвезти их по домам. Она слушала последний выпуск новостей, шеф кемарил, а Поуль Троульсен бормотал что-то о пицце. Попутчики ему не мешали. Когда новости закончились, Графиня выключила радио и толкнула в бок сидевшего на переднем сиденье Конрада Симонсена.

— Ты зачем пост выставил? Не слишком ли ты о себе возомнил?

— Если ты имеешь в виду сержанта, который дежурит у школы, то он стоит там, чтобы кое-чему научиться.

— Чему? Тому, что ночи в октябре холодные?

— Вежливому обращению с гражданами.

Поуль Троульсен просунул голову в зазор между спинками кресел:

— Нет, вам все же придется выслушать меня. Если никто из нас пиццу не заказывал, и школа тоже, то кто это сделал? Кто-то же ее заказал. И оплатил заказ, а он худо-бедно более чем на две тыщи крон тянет. Признайтесь, это выглядит странновато.

Графиня попыталась отвязаться от него, просто поддакнув: ей больше хотелось поговорить о толстяке-часовом.

— Послушай-ка, пицца была заказана к празднику, но ведь мы ничего не заказывали к празднику. С другой стороны, и персоналу школы ничего ни о каком празднике не известно. Секретарь школы уверена, что полиция или…

Конрад Симонсен внезапно проснулся и едва ли не в полный голос крикнул:

— Ты говоришь, праздник?! Когда был сделан заказ?

— Сперва я, конечно, подумал, что сегодня, но посыльный сказал, на фирме кончились ананасы, так что три пиццы не соответствовали заказанным. Выходит, заказ был сделан раньше, иначе они предупредили бы заказчика о том, что ананасы закончились.

— Проверь это, Поуль. Лично. Найди эту пиццерию и будь там к моменту открытия!

Поуль Троульсен весь вечер делал все, чтобы факт появления пиццы в школе обсудили серьезно, а тут вот как дело повернулось. Он смиренно ответил:

— О’кей, Симон. Будет сделано.

Графиня так ничего и не поняла:

— О чем речь, Симон?

— Думаю, о предусмотрительности преступников, но давайте дождемся завтрашнего утра.

Легче никому из них от этого не стало.