Зверь внутри

Глава 5

Профессор, доктор медицины, судебный патологоанатом и прозектор Артур Эльванг слыл грубоватым на язык человеком. Поэтому Конрад Симонсен перед тем как открыть дверь, глубоко вздохнул и приказал себе не терять спокойствия и не раздражаться.

Артур Эльванг упоенно читал какую-то книгу и, казалось, вовсе не собирался оставить свое занятие. Прошла целая вечность, прежде чем он отложил в сторону свое чтиво и вернулся к действительности, критически оглядывая маленькими моргающими глазками Конрада Симонсена сверху донизу, будто снимал с него мерку для костюма.

— А ты вроде как жирком на зиму запасся, Симончик. Жаль, у тебя отпуск сорвался. Ты где отдыхал? В детском санатории?

Он вытянул вперед кривой палец, и Конрад Симонсен, решив, что собеседник желает подчеркнуть свою невоспитанность, ткнув ему пальцем в живот, сделал шаг назад.

— Ладно, давай без обид, лучше помоги мне.

Конрад Симонсен осторожно помог ему подняться на ноги.

— А я и не обижаюсь. Моя дочь постоянно комментирует мои габариты, так что я в этом смысле человек закаленный, только вот Симончиком меня уж столько лет не называли… С тех пор как Каспер Планк ушел на пенсию.

Каспер Планк руководил убойным отделом до Конрада Симонсена.

— Да, времечко не стоит на месте. А ты дочери говорил, что у тебя диабет?

Конрад Симонсен застыл на месте.

— Откуда тебе, черт побери, это… — прервав сам себя, он вновь постарался собой овладеть.

Диагностические способности профессора вошли в легенду, но в данном случае речь, по-видимому, шла о догадке. Догадке, которую он сам же и подтвердил своим непроизвольным восклицанием. Конрад Симонсен не хотел продолжать эту тему.

— Зал освободили?

— Да, эксперты уехали с четверть часа назад, но только не пользуйся задним выходом и не заходи в душевую. Я слышал, у тебя в этом деле полностью развязаны руки. Это правда?

— Наверное.

— В таком случае привлеки Планка, если, конечно, он не впал в маразм. Вы двое наилучшим образом дополняете друг друга. К тому же он способнее тебя.

— Благодарю покорно. Ну что, войдем?

Посреди помещения висели тела обнаженных мужчин, подвешенных за шеи крепкой голубой веревкой. Другим концом веревки были привязаны к солидным крюкам для качелей, прикрученным к потолку на высоте примерно семи метров. Ноги находились примерно в полуметре над полом, а расстояние между повешенными составляло почти два метра, так что четверо крайних образовали как бы квадрат, стороны которого были параллельны стенам залам. Все повешенные были лишены кистей рук, а предплечья от локтя до запястья остались нетронутыми. Лица были обезображены так, что ничего человеческого в них вообще не осталось. Страшно изуродованы были и половые органы. Смерть и раны придали мертвецам какое-то особое общее выражение, будто при жизни они друг от друга ничем не отличались. Конраду Симонсену этот феномен был известен, и он знал, что если внимательно посмотреть на них какое-то время, индивидуальные черты все равно обнаружатся.

— Бензопила?

Артур Эльванг кивнул. В этом заключалось одно из его преимуществ. Он не боялся оценивать ситуацию на основе первых впечатлений — в отличие от большинства других знакомых Конраду Симонсену патологоанатомов.

— Еще при жизни?

— Нет.

И на том спасибо.

Странно: хотя зрелище было ужасным, вид изуродованных трупов не вызывал у Симонсена ни тошноты, ни отвращения. Может потому, что помещение проветрили, может потому, что у него было достаточно времени, чтобы подготовиться, а может, просто чувства притупились. Ведь он всякого успел насмотреться. Он медленными шагами продолжил обход висевших в спортзале тел.

При таких ранах все должно быть залито кровью, но ее было совсем немного: лишь запекшееся пятно диаметром с теннисный мячик под каждым из убитых. Кровавые следы оставались на шеях, туловище, ногах и в волосах. Других следов крови не было, хотя он явственно различал ее запах, который, правда, смешивался с более сильным запахом испражнений и жидкости из подкожно-жирового слоя. Благодаря невысокой температуре и трем открытым окнам вонь в зале было возможно терпеть. Желтовато-бледные раздувшиеся тела жертв навели его на мысль о свиных тушах на транспортных крюках скотобойни, и это неудачное сравнение он, к собственному раздражению, никак не мог выбросить из головы.

Конрад Симонсен сконцентрировал внимание на лицах жертв, продолжая свою неспешную прогулку между трупами и тщательно осматривая каждый. Каждого повешенного резали по-разному; у троих лица полностью отсутствовали, поскольку полотно пилы шло параллельно туловищу от макушки до челюсти, так что мозг, скулы и гортань оказались обнажены; у остальных лица были разрезаны крест-накрест, поскольку цепь была направлена под прямым углом. У двоих сохранились язык и часть зубов, а у одного остался неповрежденным один глаз.

Точно так же небрежно работал палач и над половыми органами: двое лишились как пениса, так и яичек, двое других — только пениса. У одного разрез оказался таким глубоким, что мочевой пузырь вывалился наружу и свисал теперь над пахом, а у соседнего трупа была отрезана только головка пениса. А вот кисти рук, напротив, были отрезаны чисто и ровно. Конраду Симонсену удалось разглядеть мозг в обеих костях предплечий, и совершенно неожиданно он подумал о том, что по-латыни одна из них называлась ulna, а другая — radius. Только вот какая именно из них лучевая, а какая — локтевая, вспомнить ему не удалось.

Он начал сначала и еще раз обошел трупы, на сей раз пытаясь отыскать какие-то особые приметы. Кажется, жертвам было от сорока до семидесяти. У одного из мужчин в левом ухе висело золотое колечко, на правом плече красовалась блеклая татуировка в виде орла, а у двоих виднелись шрамы после удаления аппендикса или грыжи. Один был лыс и имел неестественно темный цвет лица — видимо, посещал солярий. У того, что висел в заднем левом углу, неостриженные ногти на ногах были поражены грибком и слоились, как кожица окорока.

Последний обход Симонсен посвятил осмотру веревок. Они были подвешены с математической точностью: когда он двигался по диагонали, сощурив глаз, задней веревки не было видно за передней. Кто-то изрядно постарался, прикручивая крюки к потолку.

Инспектор завершил осмотр и подошел к Артуру Эльвангу, который лишь бегло осмотрел трупы и теперь всем своим видом показывал, что его одолевает скука.

— Твои первые впечатления?

Профессор тут же ответил:

— Повешены здесь, их сюда еще живыми привезли. В среду или в четверг, все, скорее всего, датчане. Только не спрашивай, как их здесь повесили и почему нет моря крови вокруг.

— Когда ты сможешь точно определить время преступления?

Старик вздохнул: былой легкости на подъем он уже не ощущал, и мысль о предстоящей вечером работе не шибко его воодушевляла.

— Мне понадобится подкрепление, и переработку оплатишь ты.

— Без проблем. Вызывай столько людей, сколько захочешь.

— Позвони после полуночи.

— Обязательно.

У Конрада Симонсена оставался еще один простой вопрос. Зато слегка каверзный.

— Как думаешь, это не теракт?

Прошло какое-то время, пока до Артура Эльванга дошел смысл сказанного, и тут в него точно бес вселился. Размахивая руками, словно умалишенный, он завопил:

— О, смертный, тролли к нам идут, идут они из леса и из вод морских!

Конрад Симонсен проигнорировал его эксцентричную выходку и холодно произнес:

— Одиннадцатое сентября, Бали, Беслан, Мадрид, Лондон. Там тоже паранойей все объясняется, профессор?

Они посмотрели друг другу в глаза, и старик, сдаваясь, всплеснул руками:

— Если ты имеешь в виду святых воинов с ятаганами в руках и думами о халифате в головах, то следов чего-то подобного я в данном деле не усматриваю. Но с другой стороны, я ведь точно не знаю, что на самом деле произошло. Ты неловко сформулировал вопрос.

— Может и так, только ведь мне самому будут его задавать весь остаток дня.

Артур Эльванг не ответил, он еще раз оглядел тела жертв и слегка покачал головой.

— Я был в Руанде в 1995-м.

— А я и не знал, что ты летал самолетом!

— Только туда, где совершался геноцид. Четыре месяца я мотался от одного места массовых захоронений до другого. Представить невозможно, сколько народу тогда было убито — это просто не поддается описанию. И мне удалось раскрыть случаи таких преступлений и унижений, какие тебе не приснятся в самом кошмарном сне. Ужас там творился неописуемый, но хуже всего было вернуться домой и обнаружить, что здесь это никого не интересует. У жертв просто-напросто оказался не тот цвет кожи — этот товар не продашь в новостях, а говорить о катастрофе — значит демонстрировать дурной вкус. Так что я сожалею, если выказал несколько циничное отношение к понятию «терроризм».

Конрад Симонсен почувствовал себя опустошенным:

— Не знаю даже, что и сказать.

— Да для этого слов подходящих не найти. Забудь об этом, как и все остальные. Вот только расскажи мне, откуда тебе известно, что я не люблю летать.

— Слышал от кого-то.

— Надеюсь, не миф о том, что владельцы местных отелей пролоббировали продление моей трудовой деятельности, поскольку моя боязнь полетов способствует проведению международных научных конференций именно в Копенгагене.

Конрад Симонсен почувствовал, как щеки у него слегка потеплели:

— Нечто в этом роде.

Дверь в конце зала распахнулась, и в помещение вошли Арне Педерсен, Графиня и Полина Берг, самым последним появился Поуль Троульсен.

— Осел ты! Нет, подумать только, страна кормит шефа убойного отдела, который верит всякому вздору! Ужасно, слов нет. Постыдился бы и, кстати, ведро бы принес.

— На кой ляд тебе ведро?

— Твоя милашка новенькая еще не научилась сдерживать реакции своего организма.

Однако предупреждение запоздало. Мгновение спустя Полина Берг согнулась, и ее вывернуло на пол, так что она даже не успела воспользоваться прихваченным на этот случай пластиковым пакетом, который держала в руке. Арне Педерсен поглядел на забрызганные блевотиной ботинки и вытащил из кармана белый шелковый платок. Но не успел он поднять ногу, как Графиня выхватила у него платок и передала Полине, которая с благодарностью взглянула на Арне. И ее снова стошнило.