Зверь внутри

Глава 71

Замок Стенхольм построили в середине XVI столетия по приказу баронессы Людике Ранцау, которой пришло в голову возвести крепость в стиле эпохи Возрождения. В те времена еще были свежи в памяти подвиги крестьянской армии под водительством Шкипера Клемента, во время Графской распри[40], разорявшей помещичьи усадьбы по всей Ютландии. Вот почему замок возвели с таким расчетом, чтобы он мог выдержать осаду мятежной толпы. Сложенный из неотесанного камня, он был огромен, с мощными двойными стенами, бесчисленными бойницами и амбразурами, крепостным рвом и подъемным мостом. Красу и гордость Стенхольма составляли рододендровый сад, в мае взрывавшийся фейерверками красок, и парк в английском стиле с извилистыми дорожками и изящными мостиками над небольшими прудами. Парк плавно спускался к берегу Гамбургского фьорда и так же плавно поднимался до ельника в Хинне.

Ниже располагался городок Хинструп, привлекавший туристов гаванью для прогулочных судов и живописной площадью, старинные дома вокруг которой были столь же неподражаемы, сколь свирепа конкуренция владельцев магазинов на первых этажах. Посетителей мало, спрос небольшой, а выживать как-то надо… И хотя большинство местных добывали себе хлеб насущный в Миддельфарте или Оденсе, вымершим городишко не выглядел. Спасали его, конечно, туристы, охотно приезжавшие летом побродить по окрестностям и отдохнуть у воды.

В Хинструпе ангел Конрада Симонсена занес запись вторжение на частную территорию в и без того солидный список грехов своего подопечного. Пусть инспектор вторгся всего-навсего в дровяник, а вилла, на территории которой тот расположился, была пуста и выставлена на продажу, тем не менее закон он нарушил. Зато место это оказалось замечательным наблюдательным пунктом.

Инспектор прибыл ночью и начал с обхода городских улиц, благо ночь была лунной и даже в не освещенных фонарями переулках все было отчетливо видно. Наискосок от булочной «Конгенс Крингле» находилась библиотека, на вывеске значилось, что откроется она в восемь. Симонсен позвонил Графине и передал ей кое-какие указания. Та сонно пообещала сделать все так, как он велел. Дровяной сарай, привлекший его внимание, обнаружился за виллой на одной из второстепенных улиц. Дверь оказалась открыта, инспектор шагнул внутрь и обнаружил аккуратные нейлоновые мешки с поленьями для камина и разного размера дрова, уложенные у торцевой стены. Симонсен осторожно снял часть поленницы и с удовольствием констатировал, что нашел место, которое искал.

Справа была видна булочная, прямо перед ним, на холме маячил силуэт замка. Лес располагался чуть левее, и силуэты деревьев отчетливо были видны в холодном лунном свете. Он принес из машины одеяло и дорожную сумку, устроил самое мягкое ложе, какое только можно устроить на поленнице, поставил привезенный с собой будильник и прежде чем закрыть глаза, бросил долгий взгляд на лесные заросли и тихо произнес:

— Спокойной ночи, Ползунок. Завтра я тебя возьму.

И тут же уснул.

Пять часов спустя зазвонил будильник, и Конрад Симонсен начал новый день с того, чем закончил прошлую ночь: приник к щели, разглядывая территорию замка и кромку леса. В целом декорации не слишком отличались от тех, какие он себе представлял, разглядывая подготовленный Графиней материал из Интернета, а также карты Хиннструпа и окрестностей. Карту разложили на обеденном столе и изучили во всех подробностях, словно в Генштабе перед решающим сражением. Арне Педерсен попытался привести полученные данные в систему, прикрывая ладонью те места, о которых шла речь.

— О’кей, поселок, замок, дворцовый парк, переходящий в лес, фьорд и ельник. Лес и замок находятся на возвышенности, поселок в низине. Давайте представим себя на месте Ползунка. Откуда ему удобнее всего наблюдать? Это же элементарно!

Он провел пальцем вдоль кромки леса.

— Отсюда ему прекрасно видна Главная улица. По крайней мере одна ее сторона, и готов поспорить на пять шоколадок с ромом, что «Конгенс Крингле» находится именно на этой стороне.

Графиня согласилась.

— Если не принимать во внимание, что шоколад тебе не светит, я и сама его съем, то ты прав. А вот в этом здании, наверное, размещается дом престарелых, у него номер нечетный. Булочная должна находиться на противоположной стороне… Но ведь он может жить в поселке или иметь доступ в парк, оттуда наблюдать еще удобнее. Кстати, а это что за здание?

— Школа для детей, страдающих дислексией. По-моему, ни одно из возможных мест не очевидно. Отход ему будет затруднен, если…

Конрад Симонсен долго стоял молча, разглядывая карту, и только теперь сказал:

— Лес. В лесу от ощущает себя в безопасности. Он там схоронится и станет высматривать, свободен ли путь. Я кожей это чувствую. Он наверняка прибудет туда до рассвета, вспомните, он полночи провел под деревом, поджидая сосисочника в Аллерслеве.

Каспер Планк покачал головой, Графиня покосилась на шефа, а Арне Педерсен предложил:

— В поселок можно направить несколько сотрудников в штатском, желательно из контрразведки, и по тридцать-сорок соответственно в лес и питомник. Они его в такое кольцо зажмут — ему ни за что не вырваться. — И продолжил, обращаясь теперь непосредственно к Конраду Симонсену: — Вызови спецов из егерского корпуса или водолазов в качестве task force[41], если можешь. Ребята там надежные, а времени, чтобы все организовать, у нас навалом.

Конрад Симонсен покачал головой:

— Сколько человек сейчас нас поддерживают? Половина населения? Двадцать процентов? Десять процентов? Угадай!

Графиня помедлила с ответом, поняв, куда он клонит:

— Трудно сказать. Настроения сейчас опять меняются, но в СМИ буквально началась война. В так называемые новости верится с трудом, они либо насквозь лживы, либо невероятно тенденциозны.

— Так сколько, Графиня? Десять процентов?

— Нет. Я боюсь, что десять — это слишком оптимистично.

Конрад Симонсен повернулся к Арне Педерсену:

— Арне, сколько, по-твоему, шансов, что из семидесяти отобранных человек ни один, подчеркиваю, ни один не проговорится об операции еще до того, как она начнется?

Аргумент был убийственным, и ни Арне Педерсен, ни Графиня не нашли что возразить. Симонсен подытожил:

— Наша task force завтра — это мы трое. Я скоро выеду, а ты, Графиня, подскочишь к восьми утра. К этому моменту я выберу место нашего пребывания. Арне, ты поедешь вслед за Анни Столь, только машину другую возьми, не свою.

Никаких других предложений не поступило. Даже Каспер Планк промолчал. Зато Арне Педерсен возразил:

— А если он вдруг позвонит и назначит другое место встречи? Я бы на его месте так и поступил.

— У тебя будет дублер ее мобильника, и в таком случае нам придется импровизировать. Но я убежден, что он спрячется в том лесу. Я его чувствую. Лес — его лучший друг и злейший враг.

После этих слов уже и Арне Педерсен чесал в затылке.

Конрада Симонсена в дровянике ничто не заботило. Не торопясь он позавтракал сделанными накануне бутербродами с паштетом и запил их водой из фляжки. Промелькнула мысль о кофе и утренней сигаретке, но их отсутствие он пережил гораздо легче, чем ожидал. От напряжения у него приятно покалывало во всем теле, это и успокаивало и возбуждало. Он достал из сумки табельный пистолет. Уже много лет он не пользовался оружием, и ему пришлось попотеть, чтобы подогнать ремешок кобуры под свою оплывшую фигуру. Тут зазвонил мобильный.

Арне Педерсен открыл телефонную конференцию. Голос его звучал отчетливо:

— Стою на парковке на окраине Корсёра. Никаких интересных новостей от Анни Столь, кроме того, что она еще не выехала. Надеюсь, место встречи они не изменили, в противном случае мы останемся с длиннющим носом. Кстати, взял в аренду «Ауди», крутая тачка. Перехожу на прием и с нетерпением жду ответа. Слышали ли вы меня?

Первой ответила Графиня. Она говорила шепотом, но слышно ее было отлично.

— На связи Книжный Червь, я тебя прекрасно слышу, «Ауди». Я в читальном зале, листаю газеты и имею прекрасный вид на кафетерий, но в остальном обзор невелик. Моя единственная проблема — библиотекарь, так что мои коммуникативные возможности сильно ограничены.

Настал черед Конрада Симонсена. Он сунул телефон между мешков с дровами на уровне уха, чтобы освободить обе руки. Его рапорт оказался весьма кратким:

— Я слышу вас, давайте сосредоточимся на деле.

Арне Педерсен ответил:

— На проводе «Ауди», мне не на чем сосредотачиваться, кроме как на полупустой трассе. Ты чем занимаешься, Симон? Может, тебе тоже позывной присвоить?

Он рассмеялся. Графиня — шепотом — предложила:

— Давай назовем его Нимродом[42]. — Но сама своей шутке не засмеялась.

Конрад Симонсен тоже не нашел ничего смешного:

— Перестаньте нести всякую чушь! Я работаю.

Они замолчали.

Конрад Симонсен действительно работал. Медленно, методично и тщательно он выискивал свою добычу, рассматривая в бинокль лужайку возле леса. В осеннем многоцветье было легко различать отдельные деревья. Бледное солнце высвечивало на краю окоема красно-желтые клены, золотистые березы и густо-зеленые ели. Там и сям попадались деревья с полностью облетевшей листвой, нарушавшие цветовую гармонию черными стволами и черными голыми ветками, похожими на скрюченные ведьминские пальцы. Время от времени на солнце набегало облако, и тогда лес терял прозрачность, превращаясь в пеструю плотную массу. Когда солнце снова появлялось, Конрад Симонсен принимался с удвоенной энергией разглядывать Главную улицу и деревья в парке. Сам замок его не интересовал.

Все было сонно и тихо. Прошел садовник, остановился на одном из маленьких белых мостов и долго стоял там, глядя в высокое небо. Садовнику было за пятьдесят, да и вообще он явно не имел отношения к делу. Тем не менее Конрад Симонсен вздохнул с облегчением, когда тот наконец медленно поплелся к поселку, на улочках которого и скрылся с глаз. Появились двое геодезистов, но, быстро произведя пару-тройку съемок, куда-то испарились. Вот и все происшествия.

— Надеюсь, ты в помещении, Симон?

Графиня говорила теперь обычным голосом. По-видимому, библиотекарь отлучилась из читального зала.

— Что ты имеешь в виду?

— Погоду естественно. У нас жуткий ливень скоро начнется. Если я, разумеется, не напутала.

Нет, Графиня ничего не напутала, из своего укрытия Симонсен видел только небольшую часть неба. Он вышел наружу.

Над фьордом собрались свинцовые грозовые тучи, на горизонте сверкали молнии. Он зачарованно вглядывался в непогоду. Воздушные вихри разрывали облака на серые куски и загоняли их в воду. Темнота наступала и приближалась. Внезапно ниоткуда взвился смерч, тут же — еще один, а немного погодя и третий. Воронки, широкие сверху, криво и косо сужались над самой водой — три колоссальных клыка устремились к берегу. Однако земля тут же поглотила их, и только жуткий грохот, точно отрыжка, прокатился по улочкам городка. И сразу пошел дождь.

Четверть часа спустя фронт миновал, снова развиднелось, и Конрад Симонсен возобновил наблюдение. Все вроде бы осталось прежним, те же самые неясные формы и очертания, те же осенние деревья, то же отсутствие следов человеческой деятельности. И все-таки что-то изменилось. Дождь освежил охотничьи угодья, и солнце отражалось в мириадах капелек, так что светился каждый листок, сверкала каждая ветка, и малые существа осмелились выползти из своих тайников, чтобы вернуть себе промокший насквозь и возрожденный к жизни мир. Конрад Симонсен тоже почувствовал изменения и прошептал:

— Ты там, Ползунок, и я тебя сцапаю! В какой-то момент ты ошибешься, совершишь маленькую, малюсенькую ошибочку, тут-то я тебя и возьму. Ам! Я первый в цепи питания, и я очень, очень голоден!

В ту же секунду на связь вышел Арне Педерсен:

— Только что мимо проехала. Следую за ней, — Чуть позже он добавил: — Ничего нового о Железной[43] Анни, она только что пересекла через мост, я у нее на хвосте. Будем у вас примерно через час, но я тут последние известия слышал по радио. Хотите знать, что происходит?

Графиня ответила:

— Докладывай!

— Главная новость — большой репортаж с Дворцовой площади Кристиансборга, где народ собирается на демонстрацию, весьма своеобразную, доложу я вам. Не будет ни речей, ни песен, ни лозунгов, если не считать огромного баннера с призывами ужесточить закон и остановить насилие. Идея в том, что демонстранты собираются дождаться реакции политиков. Журналист называет такой способ выражения протеста достойным и весьма эффективным, что бы он под этим ни подразумевал. Затем последовал репортаж из самого Кристиансборга. Готовится целый пакет законов против педофилов, причем политики, по словам репортера, ориентируются на три главных требования, опубликованных в сегодняшних газетах в Обращении, занимающем целую полосу. Речь о значительном ужесточении наказаний и отмене срока давности в связи с сексуальным насилием над детьми, а также оказании психологической или психиатрической помощи жертвам на весь срок, необходимый для реабилитации. Далее предлагается ввести запрет на создание объединений педофилов, а еще расширить наши возможности в отношении отслеживания детского порно в Интернете. В том числе речь об увеличении наших ресурсов, а также о введении наказания для руководителей финансовых учреждений, через которые проводится оплата соответствующих материалов. То же касается и туристических агентств, чьи клиенты насилуют детей за границей.

Конрад Симонсен прервал его:

— Ты можешь ограничиться основными пунктами? Я добычу почуял.

Арне Педерсен пришел в замешательство:

— Основные пункты перечислю, а вот последнее не понял.

В разговор вступила Графиня:

— А я поняла. Ты меня пугаешь, Симон!

Возникла неловкая пауза. Никто не знал, кому продолжать, все молчали. Немного погодя Арне Педерсен монотонным голосом все же закончил свой спич:

— Говорят, будто дело упирается в конституционные нормы. Свобода создавать объединения, как известно, распространяется на всех граждан. Да и вопрос об ответственности банков и турфирм спорен. Речь ведь идет об экономических интересах, а это… вещь весьма деликатная.

Слово взяла Графиня:

— В общем-то против их целей я ничего не имею, правда, мне бы хотелось, чтобы инициаторы нашли другой способ организации информационных потоков.

Ее собеседники не проронили ни слова. Спустя несколько мгновений Графиня наконец не удержалась:

— Не нравится мне все это, Симон. Ты вооружен?

— Нет.

— Ну и слава богу.

Помощь Конраду Симонсену пришла с неожиданной стороны. В трубке послышался незнакомый женский голос:

— Здесь читальный зал, а не рыбный рынок!

Графиня затихла, а Конрад Симонсен терпеливо продолжил поиск. Он уже узнавал каждый силуэт, каждое дерево и знал, что предстанет у него перед глазами, поверни он бинокль чуть влево или вправо. Разглядывая в тысячный раз уже знакомые ему места на стометровом отрезке, он совсем потерял ощущение времени, а пунктирно поступавшие от Арне Педерсена сообщения о его передвижении словно слились в одно. Только охота занимала его сейчас — он все наводил и наводил бинокль, и в поле его зрения вновь и вновь попадала одна и та же картина, за все время наблюдения не претерпевшая ни малейших изменений. В глубине души он ни на мгновение не потерял уверенности в своем превосходстве, не подвергнул ни малейшему сомнению свою убежденность в том, что где-то в мокрой, поблекшей листве прячется Ползунок.

Внезапно над лесом поднялась стая черных птиц — как раз в том месте, где верхушки нескольких деревьев своим очертанием напоминали кулак. Какое-то время птицы — возможно, это были грачи — кружили над опушкой, потом снова сели. Что именно их вспугнуло, он видеть не мог, но что-то там произошло, и он долго разглядывал это место, правда, ничего нового так и не обнаружив. Наконец он сдался и вновь стал водить биноклем слева направо и справа налево.

И тут случилась катастрофа.

Первой отреагировала Графиня, которая на сей раз, невзирая на присутствие библиотекаря, громко воскликнула:

— О нет, не верю глазам!

Конрад Симонсен направил бинокль на Главную улицу, но ему как раз удалось подавить возглас удивления. Перед булочной остановилась патрульная машина, и трое полицейских направились в кафетерий. Вскоре в его мобильнике раздалась какофония голосов.

— Одалживайся у соседа, одалживайся в банке, одалживайся у бакалейщика, это твое личное дело! В долговую яму не попадешь, их давно отменили! Но не одалживайся у государства, а если одалживаешься, — держи связь с властями! И не игнорируй их обращение, иначе ответ придется держать. Тебе следовало это знать, Болетта!

Запыхавшаяся Графиня крикнула:

— Ну-ка, быстро все отсюда! Проваливайте!

Полицейские не обратили на нее ровно никакого внимания. В трубке прорезался женский голос:

— Да поймите же, господа хорошие. Нет у меня никакого телевизора. В самый тот день, когда Аннерс умер, у меня и телевизора не стало, а случилось это четыре года назад. Четыре года, а они все равно лицензию требуют, а ведь я столько раз и писала, и звонила. У меня просто возможности нет заявить, что я без телевизора. Они мне не верят, эти свихнувшиеся копенгагенские обезьяны. Вы можете себе представить, чтобы я потребовала деньги с клиентов за хлеб, который они у меня не покупали?!

— Вы мешаете проведению важнейшей операции. Уматывайте отсюда!

Но булочница продолжала:

— А тут, глядите, целых трое нагрянуло! Что, у полиции других дел нет?

Насколько покупателей ее поддержали, однако молодой громкий голос возразил им:

— Так она якобы в понедельник в суде была, когда я одна здесь крутилась.

Графиня возопила во всю силу своих легких:

— Выматывайтесь немедленно! Я из убойного отдела!

— Из убойного? Из-за того, что эта щучка государство с лицензией надула? Ну, это уж, ей-богу, чересчур!

— Да никого я не надувала! Нет у меня телевизора, не было и нет. Неужели не понятно?

— Я успею булочек купить, пока вы ее не увезете?

Внезапно на связи оказался Арне Педерсен:

— Анни Столь получила эсэмэску. Там только одно слово — сволочь.

Конрад Симонсен отключил мобильный и в последний раз навел бинокль на лесную опушку. Он уже более трех часов наблюдал за местностью и ничего не добился, так что теперь вполне мог выделить себе пять минут на завершение работы, а потом собрать вещи и сняться с места. Оптимизм потихоньку стал убывать, и он уже не верил в успех. Вообще не верил.

И тут все произошло.

Не успел шеф убойного отдела в последний раз навести бинокль на деревья, над которыми некоторое место назад кружили птицы, как у подножия одного из них на землю упала веревка. И тут в поле его зрения оказался сапог.

Конрад Симонсен пользовался репутацией человека, не теряющего головы в ситуациях, требующих быстрого реагирования. Вот и на сей раз он за десять секунд обдумал план операции и даже вытащил из сумки карту, чтобы убедиться, что правильно запомнил местность между замком, фьордом, лесом и питомником. Мчаться со всех ног к дворцовому парку, дело ясное, было бы безумием. С одной стороны, это заняло бы слишком много времени, а с другой — шансы схватить Ползунка представлялись минимальными, даже если удастся его перехватить: бегает-то он наверняка намного быстрее, к тому же находится в знакомой ему местности. Но они намного возрастали, если объехать парк сзади и попытаться встретить его на одной из дорог, проходящих через питомник. Он зашвырнул вещи в сумку и побежал к машине.

Выехав на проселочную дорогу, где обзор стал свободным, он выжал почти максимальную скорость и за несколько минут промчал половину пути по длинной ровной просеке, разделявшей еловый питомник Хинн на восточную и западную части. Потом он повернул на одну из боковых дорожек, проехал по ней метров десять, припарковал машину в укромном местечке и продолжил путь пешком. Чтобы не запыхаться, он шел самым медленным шагом до следующего перекрестья дорог. Согласно карте, здесь он мог пройти справа к задней стороне замка, и, быстро прикинув про себя, решил, что если Ползунок не бежал бегом, для чего у него, собственно, не было абсолютно никаких причин, то он скорее всего где-то здесь, поблизости.

По обеим сторонам дороги росли метровые елки, и человеку, желавшему избежать постороннего взгляда, следовало всего лишь сделать пару шагов в сторону и затаиться. Поэтому самым главным для Конрада Симонсена было, чтобы его не увидели и не услышали. Время от времени он останавливался и прислушивался, но вокруг раздавалось только птичье пение. В какой-то момент он вспугнул двух фазанов, которые, громко хлопая крыльями, улетели прочь. Он присел на корточки возле одной из елок, выждал минутку, пока снова не установилась тишина, и тихо последовал дальше. Через двадцать метров он добрался до еще одного перекрестка. Он держался почти вплотную к деревцам и поэтому, когда повернул, обнаружил того, кого искал, на пару секунд раньше, чем тот его увидел. К этому моменту он давно уже достал из кобуры пистолет. Противник находился слишком далеко, чтобы он сумел схватить его, но зато и слишком близко, чтобы он мог промахнуться. Их взгляды встретились, и каждый из них понимал, кто повстречался ему на пути.

— Лицом на землю, быстро!

Ползунок не повиновался, только переводил взгляд с пистолета на деревья и обратно. Конрад Симонсен снял оружие с предохранителя.

— Попытаешься бежать — прострелю тебе ноги. Не подчинишься — прострелю ноги. Я размозжу тебе обе берцовые кости — а может, передумаю и пущу пару пуль в живот. Так что, будь любезен, сделай выбор, пока за тебя его не сделаю я!

Ползунок бросил сумку и лег. Он казался совершенно спокойным. Ни гнева, ни страха. Конрад Симонсен подошел к нему, наклонился и отработанным движением защелкнул наручники у него на запястьях. Не торопясь, он поставил пистолет на предохранитель, убрал его обратно в кобуру, после чего зажег сигарету. Он с наслаждением вдыхал дым, с любопытством рассматривая добычу. Ползунок был жилист и пропорционально сложен — он явно занимался физическим трудом. Обветренное лицо, светлые взъерошенные волосы, ясные голубые глаза глядели настороженно и враждебно, а над правой бровью виднелся кривой красный шрам. Конрад Симонсен рывком поднял задержанного на ноги, обыскал. В боковом кармане толстой ветровки нашел мобильный без сим-карты, в сумке — профессиональное оборудование скалолаза: толстая веревка, страховочные ремни, специальные сапоги с железными шипами на носках. И алюминиевый термос. Он спрятал сумку под елку и прикрыл веткой, после чего посмотрел на часы:

— Андреас Линке, сейчас 11.37. Вы задержаны. Кроме того, ублюдок, ты мне ответишь за снимки моей дочери, которые ты послал!

Как и ожидалось, ответа не последовало.

Всю дорогу до машины они шли рядом. Конрад Симонсен достал из багажника цепочку, усадил Ползунка на пассажирское место и тщательно закрепил цепочку в замке наручников на его правой руке, а другой конец — в небольшом висячем замочке, который заранее разместил внизу, у защелки ремня безопасности. Потом закрыл дверцу, обошел машину, снял пальто, положил на крышу, отстегнул ремешок кобуры и бросил на заднее сиденье, после чего снова надел пальто и уселся на место водителя. Прежде чем завести мотор, он расстегнул браслет на левой руке Ползунка, что дало тому определенную свободу действий, достаточную, чтобы нанести водителю неловкий удар кулаком.

— Если тронешь меня или руль, я тебе почки отобью, понял?

Ползунок не отреагировал. Конрад Симонсен ткнул его пальцами в живот и снова спросил:

— Ты понял?

Короткий, злобный кивок. Водитель удовлетворенно улыбнулся. Наконец-то контакт установлен.

Он выехал из леса и, проехав пару километров, добрался до главной дороги до Оденсе. Потом повернул направо и через десяток километров выехал на магистраль Е20, ведущую в Копенгаген. Он вел автомобиль по левой полосе с разрешенной на трассе скоростью чуть выше ста километров. Движение было не слишком плотное и особого внимания от водителя не требовалось. В двенадцать он включил радио, чтобы послушать новости, и сразу заметил, с каким напряжением слушает диктора пассажир, однако обошелся без комментариев по этому поводу. Перед Кристиансборгом, по-видимому, собралась внушительная толпа. Если, конечно, верить репортерше — а Конрад Симонсен ей не верил. Во всяком случае она явно была не объективна, когда мелодраматическим голосом распространялась о народе, который, без крика и шума, но настоятельно требует действий со стороны законодателей. Он снова выключил радио и проехал еще километров десять, обдумывая предстоящий телефонный разговор. Затем позвонил Арне Педерсену.

— Привет, Арне, у меня батарейка почти разрядилась, так что слушай и не перебивай. Я его взял, мы едем в ШК. Вам с Графиней надо взять двух служебных собак и несколько экспертов.

Он быстро рассказал, где спрятал сумку и сообщил о сим-карте, после чего добавил:

— С доказательствами проблем не предвидится. Он держится, как испуганный ребенок, и все признает.

На этом Конрад Симонсен прекратил разговор.

Ползунок, казалось, выслушал все это с полнейшим безразличием. Если не считать короткого удивленного взгляда, брошенного на Конрада Симонсена, когда тот назвал его испуганным ребенком, все остальное время задержанный сидел, уставив пустые глаза в лобовое стекло. Тем не менее шеф убойного отдела с удовлетворением отметил, что внутреннее напряжение у пассажира потихоньку нарастает. Он то и дело ерзал — явный признак тревоги. Они объехали Оденсе с южной стороны, и Конрад Симонсен нарушил молчание:

— Тебе известно, что ты убил своих жертв в день одиннадцати тысяч дев? То есть восемнадцатого октября. В Средневековье в этот день почитали еще и память святой Урсулы. Так что выбирай, как тебе больше нравится — день одиннадцати тысяч дев или святой Урсулы. Оба названия встречаются в одной легенде.

Он покосился на Ползунка. Тот не ответил, но слегка повернул голову и раздраженно поглядел на него. Конрад Симонсен продолжил рассказ в полушутливом тоне:

— Вообще-то историйка весьма печальная и жутко кровавая. Урсула была бретонской принцессой в IV веке, исключительной красоты и прелести. Правда, они все такие, эти принцессы из легенд. А да, еще она была невероятно благочестива. Чего не скажешь об английском короле, поскольку тот был язычником. Тем не менее он посватался к Урсуле, а та возьми и согласись, но только с тем условием, что до свадьбы она совершит паломничество в Рим, чтобы утолить страстную жажду духовного воссоединения с Христом.

Конрад Симонсен на время прекратил рассказ. Впереди из-за аварии образовалась небольшая пробка. Ему пришлось значительно снизить скорость, а проезжая место аварии, он постарался не задерживать внимания на машине «скорой помощи» и разбитом вдребезги автомобиле на обочине. Ползунок тоже не посмотрел в ту сторону. Когда они вновь набрали скорость, Конрад Симонсен продолжил рассказ, уверенный в том, что тревожит Ползунка и выбивает его из равновесия:

— Да, так на чем я остановился? Ну да, короче, Урсула отправилась в Рим, но только не одна, а в обществе одиннадцати тысяч девственниц. Можно сказать, что девственниц набралось изрядное, невероятное, огромное количество. А ты что думаешь на сей счет?

Ползунок ничего не думал, он просто отвернулся.

— О’кей, мы выслушаем твое мнение немного погодя, хотя мне-то кажется, что их действительно набралось немало. Но как бы то ни было, все они достигли Рима, где Урсула просто очаровала папу, что меня слегка смущает, ведь, скорее, ему следовало бы гневаться. Представляешь, одиннадцать тысяч незваных гостей?! Да на одну только еду ему пришлось изрядно потратиться! Нет, он и вправду был весьма гостеприимен, этот папа. Ну ладно, в конце концов девственницы отправились в обратный путь, ведь Урсуле надо было поспешать домой, на свадьбу. Только возвращение выдалось не таким гладким, как первая половина путешествия. Далеко не таким гладким. Дело в том, что на обратном пути повстречался им предводитель гуннов Аттила, при котором наверняка находилось множество обычных гуннов. В общем, девственниц поубивали, и никто не знает, с какой стати. Может, Аттила встал в тот день не с той ноги, а может, они стали ему перечить, словом, обидели, кто знает? А мораль сей басни, дорогой Андреас, в том, что тебе с гуннами не тягаться. Ты-то всего шестерых замочил, правда, что забавно, пятерых — именно в тот день, когда девственницы погибли, только на тысячу семьсот лет позже.

Они уже подъезжали к мосту через Большой Бельт, и Конрад Симонсен решил рассказать конец легенды позднее. Аудитория хранила молчание, так что небольшой антракт ее вряд ли смутит. И только когда они приблизились к Слагельсе, он продолжил:

— Эта моя история… я ее почти закончил, почти, но не совсем. Я имею в виду место гибели всех этих дев. Тебе известно, где их убили?

Как обычно, ответа не последовало, но Конрад Симонсен заметил, что Ползунок сжал правую руку в кулак и одновременно отвел взгляд.

— А я вот уверен, что ответ тебе известен. Все они приняли мученическую смерть в центре Кёльна, и хотя фактов, подтверждающих это, возможно, и недостает, в память об этой кровавой бане там возвели базилику. Церковь Святой Урсулы на площади Урсулы. Ты просто обязан ее знать, ведь ты жил в двух кварталах от церкви. Формально ты и сейчас там живешь. В общаге, на четвертом этаже, под самой крышей. Ты наверняка знаешь, где находится церковь. И еще, по-моему, ты обратил внимание, что я даты слегка исказил, чтобы моя история вписалась в твою: день дев отмечают двадцать первого октября, а не восемнадцатого. Да, на меня нельзя положиться. Но ты-то все прекрасно понял, ведь день святой Урсулы в Кёльне наверняка чтят.

Шрам над глазом у Ползунка стал багровым. Конец рассказа пришелся ему явно не по душе. Он по-прежнему молчал как рыба, но со всей очевидностью выяснилось, что великим игроком в покер ему никогда не стать.

Подъехав к Сорё, Конрад Симонсен свернул с магистрали на проселочную дорогу, ведущую в Хольбэк, и отметил, что Ползунок удивился. Вообще-то ему следовало ехать в направлении Рингстеда, а затем Кёге, чтобы попасть в Копенгаген с юга. Но и вовсе подозрительным выбор пути назвать было нельзя, ведь в какой-то момент они могли выехать на Хольбэкскую трассу и добраться до столицы через Роскилле и Глоструп. В час дня начинались новости, и Конрад Симонсен снова включил радио, как раз вовремя. Салон наполнил триумфальный голос диктора:

— Педофилам станет тяжелее жить в Дании. Проект законов против педофилов подготовлен на основе консенсуса, достигнутого правительственными партиями и оппозицией. Обсуждение пакета в первом чтении состоится уже сегодня во второй половине дня. Сроки наказания за сексуальное насилие над детьми увеличиваются более чем вдвое, а срок давности в отношении подобных преступлений отменяется. Дороже заплатят за свои действия и обычные насильники. Помимо этого отдельной строкой в бюджете выделяется восемьдесят миллионов крон на финансирование мероприятий, направленных против педофилии, включая помощь жертвам педофилов, расширение полномочий полиции, введение контроля за пользователями Интернетом и проведение сексологических исследований. Перед Фолькетингом на Дворцовой площади Кристиансберга начинается большой праздник. Мы передаем слово министру юстиции, который готов дать свои комментарии.

Конрад Симонсен выключил радио. На губах Ползунка обозначилась едва заметная улыбка.

— Ну что ж, вы победили, осталось вам только заплатить по счетам, а самый большой должок у тебя. Хотя, честно говоря, мне бы хотелось, чтобы сейчас рядом со мной сидел не ты, а Пер Клаусен. Я просто до ужаса боюсь, что когда тебя разговорю, выяснится, что ты жалкая шестерка, которым сознательно манипулировал вдохновитель всего вашего дела. К моему величайшему сожалению.

Он попал в точку — улыбка исчезла с лица Ползунка. Конрад Симонсен зло добавил:

— Но помимо всего прочего, у меня к тебе еще личное дело, которое предстоит решить между нами. Ты прислал мне фотографии моей дочери, чего делать тебе категорически не следовало. И ты об этом еще сильно пожалеешь, но, кажется, я повторяюсь.

В салоне снова установилась тишина. У Конрада Симонсена затекли ноги. Ему требовался перерыв, чтобы размяться. Пытаясь унять неприятные ощущения, он стал попеременно переносить тяжесть тела с одной ноги на другую. На полпути к Хольбэку в поселке Угерлёсе он свернул на дорогу, ведущую на Мёркёв и Свиннинге. Теперь они ехали на запад, в противоположном от Копенгагена направлении, и Ползунок заволновался. Он с удивлением разглядывал пейзаж, и беспокойство овладевало им все больше и больше.

Конрад Симонсен спорил сам с собой. Разум подсказывал ему отказаться от своего плана и повернуть назад. Он явно задумал неладное, пусть даже и сохранял полный контроль над собой и над ситуацией. И решил остановиться, но прежде испробовать еще один прием.

Он достал из бардачка пару пакетиков «Пиратос», бросил их на приборную доску и прошипел:

— Это ты заставил меня жрать это дерьмо!

До сих пор он сохранял спокойствие и хладнокровие. Приятно было дать наконец волю чувствам. Он крикнул:

— Погоди немного, и я засуну целую упаковку тебе в глотку!

Арестант бросил на него испуганный взгляд, и он возликовал. А потом открыл окошко и вышвырнул леденцы. Они ему больше не понадобятся. И разум тоже не понадобится. Пошел он к свиньям, этот разум!

Когда они миновали Мёркёв, Ползунок не выдержал:

— Куда мы едем?

Конрад Симонсен впервые услышал его голос, приятный, низкий, в котором тем не менее прозвучали панические нотки.

— А ты еще не догадался? Выходит, ты не слишком умен. А соображал бы скорее, уже давно стал бы меня умолять.

Он убрал газ, не будучи уверенным, что Ползунок не попытается схватиться за руль, и они поехали дальше с черепашьей скоростью. По мере движения на запад облачность усиливалась, но тут солнце пробило облака и осветило холмистый пейзаж. Конрад Симонсен поглядывал вокруг, слегка улыбаясь, точно турист на экскурсии. Хотя в общем-то ничего примечательного не наблюдалось: то одинокая ферма промелькнет, то едущая навстречу машина появится. В основном же на глаза попадались огромные тюки прессованной соломы, раскиданные там и сям на убранных полях, будто какой-то великан разбросал по ним игральные кости. Не глядя на своего пассажира, он сказал:

— Забавно все же, как устроена человеческая психика. Ты мог месяцами думать о своих старых мучителях Франке и Аллане, вынашивать план, который приведет их к гибели. Ты стал взрослым, и тебе больше нечего было их опасаться. А вот посетить место, где они с тобой развлекались, тебе слабо! Тот сарай и тот лес… Там ты по-прежнему малыш, и вся твоя сила тебе не в помощь. Ты ведь не смог сам туда приехать, чтобы спилить деревья и поджечь сарай. Пришлось помощников нанимать. А с другой стороны, много лет прошло, и там, естественно, многое переменилось. Скоро увидишь, скоро ты все увидишь. Кстати, как тебя лучше называть? Ползунком или Андреасом?

Вопрос он задал без всякого перехода.

— Скажи наконец, куда мы едем, черт бы тебя побрал?!

Ползунок выкрикнул эту фразу пронзительным голосом.

— Я задал тебе вопрос.

— Здесь, в Дании, меня все зовут Ползунком, так мне больше нравится. Но куда ты меня везешь?

— Зам-мечательно, а я буду звать тебя Андреасом, потому что не люблю я тебя, Андреас. Более того, если по-честному, я тебя ненавижу!

Ползунок дернулся на сиденье, пытаясь освободиться. Конрад Симонсен с равнодушным видом вел машину вперед, проехав Свиннинге, а затем и Хёвре. Ползунок начал потеть, капельки пота выступили у него на висках и переносице, и время от времени он тяжелой рукой отирал лоб.

— Ты не имеешь права везти меня туда!

Агрессия улетучилась, в голосе его скорее слышалась мольба.

Конрад Симонсен, напротив, ответил веселым голосом:

— Право, не право, имею, не имею… Если мы все станем друг другу голову морочить, выясняя, на что имеем право, а на что не имеем, мы никуда не продвинемся.

— Ты не мог бы прекратить? Я не могу… я просто не выдержу!

— Нет, уверяю тебя! Мне представляется весьма правильным, если мы заглянем туда, где все началось. Увидим сарай, где Франк взял тебя, и деревья, возле которых ты бывал с Алланом, когда наставал его черед. Кстати, их все спилили или только самые посещаемые, если мне позволено так выразиться?

Ползунок заткнул уши руками, чтобы не слышать, и несколько раз стукнулся затылком о спинку сиденья. На его враз побледневшем лице ярко выделялся багровый шрам. Но как только он отнял руки от ушей, Конрад Симонсен снова пошел на него в атаку, упорный и беспощадный:

— Старики в поселке рассказывают, что после встреч с братьями ты едва мог передвигаться. Ходил вперевалку, как гусь, будто в штаны наложил.

Ползунок так усердно тряс головой, будто хотел стряхнуть с себя эти слова.

— Ладно, если ты скажешь, где живешь в Германии и Дании, я разверну машину.

Однако дело не сразу сдвинулось с места. Сперва Ползунок попытался перебороть в себе отвращение, но чем ближе они оказывались к роковому месту, тем меньше сил у него оставалось. Наконец он сдался.

— В Германии я живу там, где ты сказал, Вайденгассе 8, в Кёльне. А здесь, в Дании снимаю квартиру в подвале во Фредерисии, Ивертсгаде 42. Снимаю неофициально, владельцу по барабану, кто я такой, пока плачу за квартиру. Отвези меня в Копенгаген, мне нужен адвокат!

В его голосе вновь зазвучали и даже усилились гневные нотки, а во взгляде вновь появилась ненависть.

— Нужен — не нужен… Вначале расскажи о фотографиях, которые я получил.

Ползунок ответил после некоторого замешательства:

— Это Пер Клаусен. Он прислал мне конверт и попросил выждать неделю, а потом отправить тебе по почте. Я даже не поинтересовался, что в конверте было.

— Откуда он узнал про мою дочь?

— Не знаю. По-моему, он досье на тебя подготовил. Развернись же, я хочу в Копенгаген, ты ведь обещал! Мы против твоей семьи ничего не имеем.

— Вот и не следовало вам трогать ее своими грязными лапами! А теперь самое забавное. Я тебе солгал, но ты сам виноват, что поверил. Я ведь тебе уже говорил, что на меня нельзя полагаться. Учти на будущее.

Ползунок поглядел на него с недоумением. И вскоре опять запаниковал, причем еще больше, чем прежде. Он дрожал всем телом и время от времени всхлипывал, а когда они проехали еще пару километров, стал молить своего мучителя. Ответа он не получил. Конрад Симонсен повернул направо возле Форевайле, и вскоре им открылся вид на залив Сайерё, так что до цели оставалось совсем немного. Ползунок то плакал, то молил о пощаде. Время от времени он несвязно признавался во всех грехах, больших и малых, что само по себе было весьма интересно, но с правовой точки зрения ни малейшей ценности не представляло.

Неожиданно Конрад Симонсен остановил машину и достал из бардачка карту, после чего вышел из салона и закурил. Дверцу он оставил открытой, чтобы они могли продолжить разговор, хотя запасы красноречия у Ползунка уже иссякли.

— Ты никак не поймешь, в чем дело, Андреас, ведь речь идет не о признании, его ты сделаешь позднее, а о мести. Мести за тех людей, которых ты лишил жизни. Они ведь наверняка тоже умоляли тебя, но ты убил их, не ведая милосердия. Теперь тебе светит пожизненное, что ты вполне заслужил. Но сперва самые кошмарные твои сны воплотятся в жизнь. Тебе снится то место, Андреас? Несмотря на лечение у психиатров и акт великого возмездия. Думаю, снится, и вскоре ты увидишь эти сны наяву, и неважно, будешь ли ты хныкать, петь или орать.

И Ползунок заорал, не громко, но пронзительно, словно котенок, которому отдавили лапку, потом он начал рвать и дергать цепочку, но добился только того, что на правом запястье у него появилась огромная ссадина. Конрад Симонсен продолжал курить, не выказывая никакого участия к собеседнику, пока тот случайно не крутанул головой и узрел беспечно брошенную на заднее сиденье кобуру с пистолетом. Отчаянным движением он схватил ее и вытащил оружие, но тут же уронил на колени. Быстро подобрав пистолет, он снял его с предохранителя и дрожащими руками навел на живот своего мучителя.

Сохраняя полное спокойствие, Конрад Симонсен щелчком избавился от окурка и сел на водительское сиденье. Потом ладонью оттолкнул руку Ползунка, словно отмахнулся от надоедливого, но не опасного насекомого, и тот вжался в спинку сиденья.

— Не верю я в тебя, Андреас. И не думаю, что ты попадешь, гляди-ка, как у тебя руки трясутся, да и не поможет это тебе ничуть. Мы едем в Уллерлёсе.

Он повернул ключ и включил мотор. Ползунок посмотрел на него долгим, удивленным взором, словно до него не дошел смысл слов собеседника, потом сунул дуло в рот и нажал на курок. Раздался сухой щелчок. Он повторил попытку, но эффект оказался тем же. С пустым взглядом, обессиленный, он сполз на пол салона. По запаху Конрад Симонсен догадался, что задержанный обмочился. Он остановил машину, вышел на воздух и долго стоял, положив руки на крышу и склонив на них голову. Внезапно он выпрямился и во всю силу легких крикнул:

— Здесь должен был быть ты, Пер, черная твоя дьявольская душа, а не эта жалкая медуза!

Он посмотрел вперед, а затем в ту сторону, откуда они приехали, и сказал в воздух:

— Но я не такой, как ты, Пер. Тебе-то это жуть как понравилось бы. Небольшой дополнительный выигрыш вдобавок к крупному успеху.

Потом он обошел автомобиль, освободил Ползунка от его цепей, усадил на сиденье и заставил вытереть образовавшуюся на полу лужицу бумажным полотенцем. Настало время возвращаться домой.

В Управлении полиции в Копенгагене их встретила разъяренная Полина Берг. Конрад Симонсен по телефону освободил ее от исполнения обязанностей телохранителя и приказал отправиться на работу и подготовить к их приезду допросную. Ей предстояло и присутствовать на допросе. Она выполнила все его поручения, но параллельно несколько раз вела по телефону беседы с Графиней и Арне Педерсеном.

— Они требуют, чтобы ты немедленно связался с ними. Они оба… беспокоятся и не понимают, почему ты обратно поехал один с…

Она тщетно искала слова и указала на Ползунка, который смущенно прятался за спиной Конрада Симонсена, безвольный и покорный, словно ученик воскресной школы.

— С Андреасом Линке, его зовут Андреас Линке, и ничего странного в том, что я поехал с ним один, не нахожу, потому что он совершенно никакой опасности не представляет. Да и вообще, он хороший парень и охотно сотрудничает со следствием.

Ползунок вежливо кивнул, точно хотел подтвердить его слова. Наморщив лоб, Полина Берг разглядывала его, а Конрад Симонсен продолжил:

— Мы сейчас отправимся в допросную, а все остальное подождет, потом с ним разберемся. Ты готова?

Как выяснилось, Полина Берг была не совсем готова. Понимая, что ничего иного, кроме как повиноваться, ей не остается, она извинилась и направилась в туалет, где, точно провинившаяся школьница, позвонила Графине. Когда же чуть погодя она вошла в допросную, ее шеф уже покончил с необходимыми формальностями и сообщил под запись о ее появлении. Андреас Линке сидел на стуле, поджав под себя ноги и скрестив руки на груди. Смиренный, словно побитая собачонка, он следил за каждым движением Конрада Симонсена и вслушивался в каждое его слово. Лицо его было неестественно бледным, а когда он отвечал, становился похож на сына, готового сказать что угодно, лишь бы не злить строгого отца. Конрад Симонсен говорил просто и прямо:

— Недостаточно кивать головой, вы должны сказать под запись, что адвокат вам не требуется.

— Не требуется. Не нужен мне никакой адвокат.

Затем последовал целый ряд вопросов о прошлом Ползунка и его взаимоотношениях с остальными членами группы. И только потом Конрад Симонсен перешел наконец к убийству:

— Это вы убили пять человек в спортзале Лангебэкской школы в Багсвэрде?

— Да, я. Именно я.

— Расскажите, как это произошло.

— Их повесили. Я их повесил.

Он улыбнулся виноватой улыбкой.

— С кем вы сотрудничали, готовя убийство?

— С остальными… с остальными членами группы.

— Как их звали?

— Вы имеете в виду имена?

— Да, Андреас, назовите мне имена и фамилии. Я хочу, чтобы вы снова назвали их, если они соучаствовали в убийстве.

Ползунок принялся загибать пальцы.

— Это были Пер Клаусен и Стиг Оге Торсен. Да, и Эрик, то есть Эрик Мёрк. Ну и я.

— И все?

— И все.

Конрад Симонсен нахмурил брови.

— Извините, еще, конечно, Хелле Смит Йоргенсен, я ее позабыл… Она умерла… и Пер Клаусен, он тоже умер. — Ползунок фыркнул и добавил: — Хелле своей смертью умерла, не самоубилась.

Полина Берг наконец собралась с силами. Признание получено, делать ей здесь нечего. Она с грохотом отодвинула стул и поднялась с места:

— Я больше не желаю это слушать.

Однако Конрад Симонсен тоже поднялся и жестким повелительным голосом приказал:

— Займите свое место и продолжайте выполнять служебные обязанности.

Густо покраснев, она снова села, а он перемотал пленку назад. Магнитофон заело, и прошло какое-то время, прежде чем им удалось возобновить допрос.

— Есть одна вещь, важная для меня, Андреас, о которой известно только вам и нам. И поэтому я хотел бы, чтобы вы рассказали, как вам удалось перетащить пятерых человек из микроавтобуса в спортзал.

— Некоторые из них сами передвигались, а тех, что спали, я перевез на тележке для перевозки мешков. Я их крепко привязал. Тяжелые они были, но сил у меня хватило. Я ответил на ваш вопрос?

— Не совсем. С одним из них что-то случилось, когда вы вытаскивали его из микроавтобуса, вы помните? И кстати, не припомните ли, кто это был?

Ползунок надолго задумался, но внезапно лицо его просияло:

— Тор Гран, это был Тор Гран. Он упал и ударился ухом об асфальт, в кровь разбился, но это произошло случайно.

— Так я и думал. Расскажите теперь, кому первому пришла в голову идея убить этих людей, и зачем вообще понадобилось лишать их жизни.

На сей раз Ползунок ответил без всяких раздумий:

— Перу Клаусену, он был очень умный. По словам Пера, нам нужно было привлечь внимание общественности и, таким образом, затруднить… ну, то есть, когда…

Он смущенно опустил взгляд и принялся искать какую-то благопристойную формулировку, но ему помешали. В допросную вошла Анна Мия и тут же за ней проследовал Поуль Троульсен. Он пару секунд разглядывал арестанта, потом жестко скомандовал Полине Берг:

— Вызови «скорую»! И поторопись!

Полина Берг вылетела из дверей, а Анна Мия спокойно подошла к Конраду Симонсену и обняла его одной рукой:

— Ты, наверное, устал, па. Давай-ка пойдем отсюда.

Она взяла его за руку, и он без каких-либо возражений поднялся с места.

— Я его взял, Анна Мия, ты слышала? Я его взял.

— Да, взял, и это чудесно, ты гений, но сейчас все уже закончилось. Мы едем в отпуск.

И они спокойно покинули здание полицейского управления.