Зверь внутри

Глава 45

Распоряжение Конрада Симонсена насчет того, чтобы как можно скорее добыть доказательства, уличающие убитых в педофилии, словно круги по воде, распространялось по всей стране. И несмотря на открытое недовольство многих сотрудником тем, что приходится жертвовать выходными днями, полицейский аппарат работал без сбоев, и результаты стали появляться. Вся информация стекалась к Поулю Троульсену. Вернувшись из редакции «Дагбладет», он уже многое узнал о каждом из погибших. Когда, по его мнению, оказывалось достаточно материала, подтверждающего, что та или иная жертва действительно имела сексуальные отношения с детьми, он сразу докладывал об этом шефу. Конрад Симонсен находился у себя в кабинете, где теперь висел список убитых с данными на них, который он потихоньку унес из кабинета Арне Педерсена. Следующей красной галочки рядом со своим именем удостоился Йенс Аллан Карлсен из Орхуса, он же г-н Юго-Запад. Поуль Троульсен пояснил:

— В полуподвале найдены коробки с видео соответствующего содержания, а еще энное количество дискет, на которых также обнаружены отпечатки пальцев Аллана Дитлевсена, сосисочника из Миддельфарта. Кроме того, он заглядывал и на Kids-On-TheLine.dk[27]. По меньшей мере четыре встречи со своими маленькими виртуальными знакомыми — весьма показательные встречи… В датском отряде бойскаутов его на дух не переносят. Хочешь послушать эту историю?

Конрад Симонсен покачал головой и поставил галочку рядом с именем Йенса Аллана Карлсена.

А вот уличить в педофилии Пера Якобсена, г-на Юго-Востока, оказалось несколько сложнее. Тема сама по себе деликатная, и никто из его знакомых не мог или не захотел открыто назвать его педофилом. Среди оставленных им вещей также не нашлось ничего, что бы указывало на его склонность к сексуальным отношениям с детьми. Поиски шли трудно и долго и не приносили никаких результатов, но в конце концов дело разрешилось в одном из кафе в Брабранде.

За столиком у окна сидели парнишка лет четырнадцати и мужчина старше сорока. Двое одетых в гражданское полицейских проследовали к ним через все помещение, и один из них сунул удостоверение в лицо мужчине:

— Исчезни!

Другой швырнул ему на колени его пальто и дополнил напарника:

— Быстро!

Мужчина повиновался, не протестуя, и полицейские присели к столу.

— Ты когда в последний раз что-нибудь ел, Томми?

— Наверное, вчера.

— А что бы ты сейчас съел?

— Чизбургер было бы клево.

— Мы купим тебе два чизбургера, когда будем уходить.

Полицейский, сидевший рядом с мальчиком, достал из внутреннего кармана фотографию.

— Этот тебе знаком?

Парнишка кинул беглый взгляд на фото.

— Один из тех, кого прикончили, верно? Я видел в газете. Это правда, что они пишут?

— Правда. Так он знаком тебе?

— Да, я знал его несколько лет назад, сейчас я из возраста вышел. Он кого помладше предпочитает. Попробуйте поговорить с Йоргеном или Каспером. И еще с Соплячкой Софи.

— Он что, извращенец, насильник?

— Да нет, у него все просто: сунул, вынул — и готово.

Полицейские кивнули друг другу. Этого было вполне достаточно. Старший посмотрел на пацана грустным взглядом. Его собственному сыну столько же. Он играет в компьютерные игры, стоит на ворогах своей футбольной команды и жутко краснеет, когда над ним подшучивают насчет девчонок.

— А тебе есть где сегодня ночевать?

— Не-ет, вы же сами только что меня ночлега лишили.

— А если я отвезу тебя к матери? Она наверняка обрадуется. Ну, хотя бы пару дней у нее проведешь.

Парнишка, непривычный к чужому бескорыстному дружелюбию, долго обдумывал предложение.

— Нет, не стоит, но спасибо, что спросили.

Свой отказ он ничем не обосновал. Двое полицейских поднялись, и по пути к выходу один из них купил мальчику два чизбургера и стакан сока. Десять минут спустя Конрад Симонсен поставил красную галочку рядом с именем Пера Якобсена.

Палле Хульгор, г-н Северо-Восток, тоже доставил немало хлопот. Распутать клубок удалось одной из сотрудниц уголовной полиции. Мужчина, к которому она пришла якобы за консультацией, был частнопрактикующим психологом, но по воскресеньям не принимал, наслаждаясь законным выходным. Сначала мысль записаться к нему на прием показалась ей весьма удачной, но теперь она уже была не так уверена. Психолог разговаривал с ней резко и с таким видом, словно уже догадался о цели ее визита.

— Я работаю в команде, расследующей дело об убийстве Палле Хульгора. Его убили десять дней назад в Лангебэкской школе в Багсвэрде, и нам известно, что вы консультируете его дочерей. Их зовут Пия и Ева Хульгор.

Она посмотрела ему в глаза, но не увидела ничего, кроме нарастающего гнева, и, отбросив вежливый тон, холодно произнесла:

— Два десятка моих коллег выясняют детали жизни Палле Хульгора. В частности, нам надо убедиться, что он педофил, поскольку многие свидетели утверждают, будто он имел сексуальные отношения со своими дочерьми, когда те находились в детском возрасте. Занимался кровосмесительством на протяжении многих лет. Они-то, кстати, вас и упоминали.

— Занимался кровосмесительством? Ну и ну. Сроду такого не слыхивал. Ладно, давайте дальше.

— Но это все, вы ведь догадались, что мне от вас нужно. Или вы подтвердите данный факт, если в состоянии это сделать, или нам придется заняться дочерьми.

Она не сказала, что обе дочери как сквозь землю провалились, что, собственно, и являлось главной причиной ее появления у психолога. Напротив, она представила дело так, что действует по зову души, а не по необходимости.

— Чего, конечно, и они, и я с удовольствием бы избежали. Могу представить, какая у нас получится неприятная беседа.

Она попыталась зайти с другого боку:

— Это останется между нами. Ваше имя нигде фигурировать не будет.

Он надолго задумался, она терпеливо ждала.

— Выходит, если я не нарушу все мыслимые этические нормы, это нанесет ущерб Пие и Еве. Так?

— К сожалению, именно так.

— Подтверждаю. А теперь проваливайте!

Что она и сделала. Больше радуясь тому, что покинула этот дом, нежели добытому результату.

В Копенгагене Палле Хульгор получил свою галочку.

Ближе к вечеру нарисовалась однозначная картина. Поуль Троульсен резюмировал:

— У меня двойные и даже тройные доказательства, то есть доказательства из независимых друг от друга источников. В общем, дело кипит, хочешь подробности?

— Совершенно не хочу. А что насчет Тора Грана?

Тора Грана они долго величали господином Северо-Западом, и только напротив его имени галочка отсутствовала.

— Кроме пресловутой видеозаписи в микроавтобусе, у нас ничего на него нет. Дома, правда, нашли несколько фотоальбомов с обнаженными детьми. Но речь в данном случае идет о художественных съемках, ничего общего с сексом не имеющих, так что материал носит эстетический характер. Это не порнография как с точки зрения уголовного права, так и с точки зрения обычной морали.

— Да, разумеется, это не то. Что еще?

— Пять-шесть раз в год он брал краткосрочный отпуск, как правило на неделю. Ездил обычно туда, где вполне можно позабавиться с детишками. Возможно, здесь он свои дурные привычки подавлял, а за границей оттягивался по полной программе. Но это домыслы. На деле получается, что мы пытаемся выявить детали его поведения во все более отдаленных от него кругах и потому ничего не находим.

Полина Берг и Графиня обедали, когда позвонил Конрад Симонсен. Графиня на время разговора вышла из зала. Полина Берг осталась на месте и отодвинула от себя тарелку: местная кухня пришлась ей не по вкусу, и она решила поголодать до ужина, а не заталкивать в себя неаппетитную еду. Графиня вернулась быстро и положила на стол перед коллегой билет.

— Ты сегодня пойдешь на гандбол, дорогуша, а я, к сожалению, еду в Орхус. Возникли проблемы в отношении одного из убитых, надо выяснить, педофил он или нет. Не знаю, какая муха Симона укусила, но у него прямо маниакальная идея, дескать, надо обязательно сегодня с этим покончить.

— Ты имеешь в виду, что мне придется встретиться с твоим источником? А нельзя встречу отложить?

— С чего бы это? Да ты с ним сама разберешься. Сейчас я расскажу, как удалось встречу организовать. Несколько необычным способом.

— Договорились. Но, может, сначала решим с фильмом?

Графиня вперила взгляд в потолок и через несколько секунд медленно произнесла:

— Видишь ли, конечно, тебе надо бы посмотреть один из фильмов. Я в последний раз нечто подобное видела несколько лет назад, и, в общем-то, рада, что мне это довелось: по-новому начала смотреть на некоторые вещи. Мы можем заехать на виллу, взять там запись и ноутбук и отвезти в гостиницу. Но должна предупредить: зрелище это гораздо отвратительнее, чем можно себе представить.

Полина Берг кивнула. И сменила тему:

— А как насчет гандбола? Мне обязательно смотреть игру? Может, я просто пройду в спорткомплекс и посижу в кафетерии? Я ведь не особенно интересуюсь спортом.

Графиня расхохоталась.

— Если ты можешь смотреть детское порно, чтобы повысить свой профессиональный уровень, значит, с тебя не убудет посмотреть и гандбол!

Тремя часами позже у Графини возникло жгучее желание поменяться ролями с Полиной Берг. Вместо того чтобы следить за гандбольным матчем, ей пришлось сидеть в Орхусе в обществе местного коллеги и изо всех сил сдерживаться, чтобы не заорать на свихнувшуюся на почве политики девяностолетнюю старуху. А ведь, по словам обслуживающей ее на дому медсестры, старуха могла много чего порассказать о Торе Гране. Впрочем, хоть та и находилась в трезвом уме и ясной памяти, этой темы она старательно избегала.

Старуха увлеклась идеями коммунизма свыше семидесяти пяти лет назад. В молодости ее величали Сталинской Салли, или Русской Салли, и она гордилась своим прозвищем. Но еще больше гордилась тем, что однажды слышала речь Берии. Голос у нее был тонкий и пронзительный:

— Да-да, самого Лаврентия Берия! Это произошло в Тбилиси в 1937 году на внеочередной партконференции. Я сидела во втором ряду и слушала знаменитую речь, в которой он разоблачил целую банду предателей, орудовавшую по всему Закавказью, в том числе даже в ЦК компартии Армении. Он умел заставить людей слушать, этот замечательный маленький мингрел. На улицах все ликовали и требовали справедливого наказания для фашистских преступников и троцкистских уклонистов, так что процесс был короткий, если вы меня понимаете.

Для наглядности она провела своей морщинистой рукой по горлу. Графиня покачала головой и, наверное, в пятый раз задала тот же вопрос:

— Но как насчет Тора Грана? Вы ведь обещали рассказать о Торе Гране. Мы, собственно, за этим и пришли.

— До него я еще дойду, ведь все в нашем мире взаимосвязано. Я, ей-богу, могу о нем много чего рассказать, и вам это, будьте уверены, пригодится!

И она продолжила все в том же духе. Покончив с Берия, она перешла к Александре Коллонтай, с которой встречалась в Стокгольме в годы войны. Затем наступила очередь Рикарда Йенсена, кочегара, который обвинил в ренегатстве председателя партии задолго до того, как тот действительно стал ренегатом.

После часа топтания на месте местный инспектор уголовной полиции выбросил на ринг белое полотенце. Перед уходом он пробормотал себе под нос, что в свое время был клиентом больничной кассы вместе с Виви Бак[28], самой Виви Бак. И кроме того, ходил по-большому в том же туалете, что и принц Иоаким. Дорогу к двери он нашел сам.

А Графиня осталась. Старуха была просто снобом на свой собственный красный манер. К тому же Графиня вспомнила, что может предложить ей историю в ее духе, которая наверняка понравится собеседнице, особенно, если согласно доброй коммунистической традиции, слегка подтасовать факты. Она решительно прервала хозяйку дома:

— А мой дед знал Димитрова.

Старуха остановила свой монолог и подозрительно на нее поглядела.

— Того самого Димитрова? Председателя Коминтерна?

— Именно. Георгия Димитрова собственной персоной.

Это имя Графиня запомнила с детских лет. Соседи в их доме, болгары — приятная пожилая семейная пара, — дарили маленьким девочкам конфеты, угощали соком и рассказывали всякие истории о большом мире на смешном ломаном датском. А еще так яростно проклинали Георгия Димитрова, что имя это засело у нее в голове на последующие сорок лет. Старуха заинтересовалась:

— Выкладывайте!

— Ну нет, сперва вы выкладывайте, что знаете о Торе Гране, и только о нем, если вы, разумеется, вообще что-то о нем знаете. А потом я расскажу о председателе комитета.

Старуха задумалась, по-прежнему глядя на нее с недоверием:

— Председатель Коминтерна. Он был председателем Коминтерна.

— Да-да, конечно, Коминтерна! Это ведь каждому известно.

И старуха сдалась:

— Я ведь по профессии обувщик и в начале шестидесятых работала у отца Тора Грана, обувного фабриканта и биржевого спекулянта. Была председателем профкома, а на фабрике больше ста человек работали, мне хлопот хватало. Дом фабриканта находился рядом с фабрикой, и мы наблюдали, как рос сынуля. Дрянной, надутый пацан, а когда пришло время, оказалось, что он использует руки не по значению. Так все и продолжалось. Но мы-то знали, как с этим щенком обращаться. А вот двум маленьким дочкам садовника пришлось гораздо хуже. Вы ведь об этом хотели услышать, не так ли?

Графиня подтвердила, не будучи уверенной, что старуха не фантазирует, и решила сперва убедиться, насколько эти небылицы соответствуют ее ожиданиям.

— До поры до времени ему все сходило с рук, пока наконец однажды его в буквальном смысле слова не застали со спущенными штанами. Вот тогда и разгорелся скандал. Садовник любил своих детей, он стал грозить, что заявит в полицию, но старику удалось его уговорить, и они решили дело полюбовно. Что случилось, то случилось, а девочкам все-таки лучше было остаться с приличной суммой денег, хотя, конечно, молодого подлеца следовало бы засадить за решетку. Я, собственно, и вела переговоры, по просьбе садовника. Вы понимаете?

— Да-да, конечно. Продолжайте.

— Фабрикант был, разумеется, проклятым капиталистом, но при этом и честным человеком. В общем, пришлось ему очень глубоко залезть в карман, доложу я вам. Восемьдесят тысяч крон каждому ребенку и дополнительно двадцать тысяч на покупку нового дома для всей семьи на Бронхольме. По тем временам огромные деньжищи, но насколько мне известно, девочки окончательно так в прежнее состояние и не вернулись, уж не знаю, в какой мере эти деньги помогли. Ну а что до сынишки, отец ему как следует всыпал и отправил в школу в Англии. Наказание было одним из пунктов договора, но этот пункт оказался самым легким для исполнения.

Рассказ Графиню не убедил. С одной стороны, речь шла о событиях сорокалетней давности, с другой — достоверность его осталась для Графини городом в России[29], вернее в Советском Союзе, а добыть сведения из первоисточника представлялось весьма непростым делом. В то же время она чувствовала, что старый борец за коммунистические идеалы о чем-то умалчивает, и решила рискнуть:

— Но ведь вы, конечно, рассказывали об этом товарищам по партии. И когда Тор Гран вернулся из Англии…

До конца она не договорила. Старуха ответила уклончиво:

— Да, он временами оказывал нам кое-какие услуги. Кажется.

— А когда партия распалась, он продолжал оказывать услуги вам?

Старуха чуть не задохнулась от ярости и прошипела:

— Партия жива! Партия будет жить вечно! А кроме всего прочего, денег у него хватало, у него ведь проектная мастерская в собственности!

— Сколько?

Ответа Графине пришлось немного подождать.

— По-разному бывало, от пары сотен до пятисот приносил.

Графине удалось скрыть изумление.

— Он что, вас дома навещал?

Собеседница показала на вазу, стоявшую на этажерке тикового дерева.

Графиня взяла вазу, дешевую вазу с изображением трех граций в греческом стиле, потрясла ее и услышала какие-то металлические звуки.

— Так что же охраняют ваши три грации?

Старуха фыркнула:

— При чем тут грации? Вы вазу переверните!

Графиня подчинилась — и из вазы выпал ключ.

— Ну и что теперь?

— Под постелью старый деревянный ящик с гарнитурой, мне самой его не вытащить.

Графиня его вытащила и с нетерпением открыла. Сверху лежал самодельный буклет, рекламирующий трехнедельный отпуск в Чанг Мани в Таиланде. На двух страницах расположились фотографии детей с азиатскими чертами лица.

Они были пронумерованы.

Взгляд Графини на мгновение задержался на лице мальчика в правом верхнем углу. Она с трудом оторвала от него взгляд, хотя ничего особенного по сравнению с лицами других детей в нем не наблюдалось. Обычный улыбающийся пацаненок с белыми зубами и чересчур детским личиком.

Старуха повернулась к ящику спиной.

— Если он там какие-то свинские вещи хранил, я за это ответственности не несу. Расскажите-ка мне лучше о Димитрове. Как ваш дед с ним познакомился?

— Я начну с того, что расскажу, как обращались с узниками в одной болгарской тюрьме в 1946 году. Я об этом кое-что слышала, а потом мы подробнее поговорим о содержимом ящика. Но сперва мне надо позвонить.

Хозяйка фыркнула, Графиня позвонила, и Конрад Симонсен поставил недостававшую галочку.