Зверь внутри

Глава 3

Примерно через четыре часа Конрад Симонсен стоял в школе Лангебэк, что в Багсвэрде, и глядел на улицу, которую заливал тоскливый беспросветный дождь. В кустах за игровой площадкой работал кинолог, он с помощью жестов и команд руководил псом, время от времени призывая его к себе, чтобы почесать за ухом и похвалить. Потом к кинологу присоединилась молодая женщина с пластиковым пакетом на голове вместо зонтика. Симонсен глядел на них, пока порыв ветра не швырнул на стекло пригорошни воды и не испортил ему обзор. Тогда он отвернулся от окна и окинул взглядом стены коридора, когда-то выкрашенные в светло-желтый цвет, а теперь просто грязные. Стершийся линолеум на полу напоминал скорее полосу для бега по пересеченной местности, там и сям висели различные, более или менее удавшиеся художественные инсталляции, причем ближайшая была выполнена из проволоки и весьма пыльных банок из-под колы.

Он беспомощно развел руками.

— Черт побери, Графиня!

Слова его адресовались стоявшей позади него женщине, которая разговаривала по мобильному телефону. Он произнес их без гнева, для того лишь, чтобы подчеркнуть абсурдность ситуации, когда его, словно срочную посылку, подхватили и перевезли — да-да, через всю страну — и для чего? Чтобы он стоял здесь, ничего не делая, а только глазел, точно сова из дупла, на этот унылый октябрьский день. Даже не располагая особыми сведениями о деле, расследованием которого, как предполагалось, он будет руководить — да что там сведения, он даже не ведал, куда ему деваться в ближайшие десять минут.

Прикрыв трубку рукой, женщина отреагировала на его восклицание так:

— Привет, Симон! Жаль, что твой отпуск сорвался, но все же пару дней вы там пробыли. Надеюсь, Анна Мия не сильно расстроилась. Арне будет через секунду, он введет тебя в курс дела.

Она улыбнулась и продолжила разговор, а он не успел ничего сказать, только улыбнулся в ответ, про себя в который раз отметив, что у нее красивые зубы и приятная улыбка. Инспектор невольно подобрал живот и снова глянул в окно. Унылый дождь все не кончался, разговор Графини по мобильнику — тоже, и Конрад Симонсен воспринял это обстоятельство как неприятный намек на то, что убойный отдел — когда соответствующий день наступит — отлично справится с работой и без своего нынешнего шефа.

А все же, возможно, и не справится. Он вполуха слушал, как Графиня говорит с кем-то из экспертов, и вдруг понял, что с ней творится что-то неладное. Тон был повышенным, нервным, она застревала на мелочах и путалась в словах. И когда она почти слово в слово повторила вопрос, который однажды уже задавала собеседнику, он схватил ее за руку, державшую телефон, и осторожно опустил вниз. Она отключила связь, не договорив.

— Ты когда в последний раз ела?

— Не помню. Который час?

Он прекрасно понимал, в каком она состоянии, и знал, что это пройдет. Каждый следователь время от времени сталкивается с делами, в которые погружается всей душой и в которых ему именно по этой причине сложно разобраться: в голове все время крутятся неприятные картинки и никак не желают стираться из памяти. Нечто подобное, очевидно, произошло и с Графиней. Для него самого самыми сложными были дела, в которых жертвами оказывались дети. Впрочем, так случалось с большинством полицейских, к тому же он еще не побывал в спортзале. Конрад Симонсен прогнал эту мысль.

— Дуй в город и поешь чего-нибудь. Возвращайся через час.

— Я не голодна.

— Это приказ, Графиня. И выключи телефон.

Графиня кивнула, будто бы понимая, что он мог прочесть в ее глазах, — она этого не сделает. Обычно она была воплощением душевного равновесия. Она не позволяла ситуации овладеть собой, не позволяла себе слишком увлечься даже в тех случаях, когда все остальные срывались с катушек. Графиня повернулась, слабый дневной свет осветил ее с другого ракурса, и он увидел теперь, какой тональный крем она подбирает к своим пепельно-серым волосам.

— Это ужасно, Симон. Я… я ничего подобного никогда не видела.

— Наверняка.

— Мы с Арне в дверной проем заглянули и…

— Отдохни и поешь. Мне с тобой возиться некогда, так что возьми-ка себя в руки.

Графиня как будто не отреагировала на замечание и осталась на месте, он даже подумал, не обнять ли ее или, может, просто положить руку на плечо, — но не решился: он не мастак в таких делах. Наконец она сказала:

— Я скоро приду в себя.

— Я знаю. До встречи.

И она ушла.

Класс для чтения был временно превращен в штаб следственной группы. Два книжных стеллажа, чье содержимое переместилось на подоконник, стояли теперь пустые, а на столе, стоявшем посредине, лежали пачка бумаги и коробка с карандашами. На темно-зеленую классную доску повесили интерактивную, так что писать теперь можно было фломастером, а не мелом. На торцевой стене криво висел большой лист с планом школы.

Конрад Симонсен, слегка повернув голову, рассматривал план. Арне Педерсен отряхивал испачканные мелом брюки, еще больше их заляпывая.

— Как долетел?

— Безобразно.

Стулья, знававшие лучшие дни, угрожающе заскрипели, когда они уселись. Конрад Симонсен уперся локтем в столешницу и спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

Вопрос Арне Педерсена не удивил.

— Лучше, но в самом начале было не слишком приятно. Меня дважды вывернуло, чего уже сколько лет не случалось. То есть я имею в виду не только что дважды, — но вообще.

— Но теперь ты в порядке?

— Обычно так бывает, только когда жертвы — дети… Ну, ты знаешь.

— Арне, ответь мне на вопрос. С тобой сейчас все в порядке?

Арне Педерсен посмотрел ему в глаза.

— Да, в порядке.

— Отлично. Тогда представь мне хронологию событий, наши кадровые ресурсы и статус группы.

Вводная часть получилась выдержанной в более резких тонах, чем ему хотелось. Раздражение по поводу долгого ожидания еще не улеглось, и теперь он желал располагать только фактами. Акценты также были быстро расставлены. Арне Педерсен изложил ситуацию кротко и точно.

Некая турчанка привела двоих детей в школу примерно в шесть пятнадцать и оставила их у стоянки для велосипедов справа от въезда в школьный двор.

— Сегодня первый день после осенних каникул, и все школы открыты. Дети приходят в свои классные комнаты, снимают верхнюю одежду и собираются возле спортивного зала в крыле Б, чтобы поиграть в мяч. В зале они обнаруживают пять трупов. Старшая сестра тщетно пытается разыскать кого-нибудь из взрослых, но, никого не найдя, по телефону в учительской набирает 112. Ее соединяют с районным отделом полиции в Гладсаксе. Сигнал поступил в 6.41. Дежурный… секунду…

Он замешкался. Конрад Симонсен сказал:

— Ладно, имя — дело десятое, но скажи мне, эти дети, они не слишком рано пришли? Я думал, занятия в школах начинаются в восемь.

— Верно, я сперва тоже удивился, но потом поговорил с директором и выяснил, что горстка учеников приходит в школу задолго до начала уроков. Некоторые родители пытаются сэкономить и не отправлять детей в коммунальные школы продленного дня, других вынуждает это делать жесткое расписание…

Конрад Симонсен прервал его:

— О’кей, давай дальше.

— Так вот… на чем я остановился? А да, дежурный советует девочке подождать кого-то из взрослых, и тогда она звонит на работу матери. Мать не могут сразу разыскать, но владелец фирмы — проживающий в Дании ливанец, который немного с ней знаком, — решает сам приехать. Он приезжает без чего-то семь и выгоняет из спортзала восьмерых детей, к тому времени тоже пришедших в школу. Он также звонит в Гладсаксовское отделение, и в 7.38 к школе подъезжает патрульная машина с нарядом полиции…

Конрад Симонсен резко его обрывает:

— В 7.38?! — Арне Педерсен отводит глаза и поправляет узел на галстуке движением, которое так хорошо знакомо его шефу. — Выкладывай имя дежурного и рассказывай, что там произошло!

Дальше скрывать имя дежурного было бесполезно, и оно наконец прозвучало, так же как и объяснение случившегося.

— Он решил, что сигнал можно оставить без внимания… поскольку оба раза явно звонили какие-то моджахеды. Это цитата.

Конрад Симонсен поразился:

— Так чего ж ты покрываешь этого осла?! Ты с ним знаком?

Природа снабдила Арне Педерсена моложавой внешностью. Лицо у него вспыхнуло, и огненные волосы стали казаться еще ярче, так что сорокалетний Петерсон вдруг стал выглядеть совсем мальчишкой.

— Мы с ним в школе полиции вместе учились, а теперь держим букмекерскую контору.

Конрад Симонсен поморщился, но вопросов больше задавать не стал. Арне Педерсен был талантливым следователем. Когда-нибудь он и станет шефом отдела. Правда, была у него слабость: страсть к игре, из-за чего он все чаще вляпывался в разные истории. Как-нибудь надо с ним поговорить об этом, но не сейчас. Ну а если Арне Педерсен залез в долги, ему и знать-то это не нужно.

— Ладно, проехали. Дальше.

— Полицейские вызывают подкрепление, школу перекрывают, детей распускают по домам. Весь персонал собирают в учительской. Я прибываю на место в девять ноль-ноль, направляю людей за тобой, после чего сообщаю о случившемся директору департамента полиции и связываюсь с Троульсеном, Полиной и Графиней. Я вызвал всех, кого только можно: следователей, экспертов-криминалистов, судебных медиков, кинологов с собаками — даже сам Эльванг здесь.

— А собаки-то зачем? Что они ищут?

— Десять отрезанных рук. В смысле — и рук тоже…

— Черт побери!

— Вот именно: черт побери!

— Ты в спортзале был?

— Нет, только в дверях постоял. Дважды. В первый раз, как уже было сказано, меня наизнанку вывернуло. Они там чуть ли не в скафандрах работают — прямо как в научно-фантастическом фильме. Так вот, я туда едва заглянул, а мне целую лекцию прочли о том, как надо действовать на месте преступления. Угадай сам, кто это был. С ним настоящая истерика приключилась.

— Шеф криминалистического отдела ответит за то, что распускает в таких обстоятельствах нюни. А что Эльванг?

— Ему, разумеется, тоже пришлось ждать. А кроме того… — Он запнулся.

— Что кроме того?

— Он назвал меня модником, хотя это к делу не относится.

— Возможно, только если не брать во внимание, что он, очевидно, все еще в здравом уме.

— Смейся-смейся, скоро твоя очередь настанет: он ждет тебя сразу после нашей встречи. Зал наверняка уже освободили. Кстати, об Эльванге — у меня достоверные сведения, почему он еще не на пенсии. Новая подружка моего брата работает в Министерстве образования, а Национальная клиническая больница в его ведении. Информация заслуживает внимания, это не просто слухи. Так хочешь знать, почему?

— С превеликим удовольствием, но только когда у нас будет на это время. А что с ресурсами?

— Окончательно пока не решено, но картина вырисовывается многообещающая. Нас, наверное, преобразуют в спецгруппу. Они меняют принципы организации дела.

— Это еще что такое? И кто эти они?

— Не знаю. Так вот, Симон, рассказываю: первый час я будто на восточном базаре провел — никогда еще с таким не сталкивался. Министр юстиции дважды звонил, требовал, чтобы его ежеминутно информировали.

— Министр юстиции? Какого лешего он нарушает субординацию?

— Понятия не имею, я его об этом не спрашивал.

— Ежеминутно? Он так и сказал.

— Угу. Это цитата.

— Ничего себе…

— Вот именно. Кроме того, пару раз звонил шеф департамента полиции. Настаивал, чтобы мы информировали министра юстиции, грозился самолично приехать, да Графиня его отговорила. Еще я с директором городского управления пообщался, но это естественно. На директора муниципалитета давит бургомистр, его голос я тоже постоянно в трубке слышал. А еще звонил разгневанный прокурор Верховного суда по госфинансам.

— Он-то какого дьявола в дело лезет?!

— Он и сам удивился, что его привлекли. Никакого отношения к расследованию он иметь не собирается. По-моему, он так и сказал. Понять его сложно, но кто вообще с самого начала его к делу подключил, выяснить мне не удалось. Графине тоже досталось, ей среди прочих довелось пообщаться с председателем и зампредседателя юридической комиссии Фолькетинга.

— Господи, ну и бардак!

— Осмелюсь доложить, это еще не все. Последним мне позвонил глава администрации премьер-министра, некто Хельмер Хаммер — да, черт, именно так его и зовут — сразу после министра юстиции с его словесным поносом, мне уже к тому времени порядком надоело, что меня постоянно отрывают от работы. К тому же мне все еще было не по себе, я только не сразу это понял. Ну вот, я заявил ему, что если нам не дадут спокойно работать, никакой информации мы представить не сможем, даже если позвонит сама королева. И швырнул трубку, или что там теперь в такой ситуации делают с мобильниками?

— Ты идиот! Что дальше?

— Он перезвонил.

— Классный ход! Так что, теперь тебе все разруливать?

— Да нет, он, в сущности, весьма разумный мужик. В полицейской работе ни бум-бум, о чем сам же, к моему облегчению, и поведал, но пообещал, что мешать нам больше не будут. И судя по всему, слово сдержал. Во всяком случае никто из начальников с тех пор не звонил.

Арне Педерсен выглядел так, точно сбросил с плеч непосильное ярмо. Конрад Симонсен, сдерживая нетерпение, попытался вернуть разговор в прежнее русло:

— Все это замечательно, но ничего не говорит о том, какими ресурсами мы располагаем.

— Именно что говорит, он еще сказал, что тебе предстоит вести расследование.

— Да я этим и так уже занимаюсь.

— Дай закончить! Как уже сказано, расследование возглавляешь ты и действуешь исключительно по его указаниям.

— Выходит, обычная субординация отменяется?

— Точно так, но ситуация даже еще лучше. Ты свободен в подборе людей в группу и в плане ресурсов, что человеческих, что материальных. А если возникнут какие-либо бюрократические помехи, он сам с ними разберется. Так что все свое время ты можешь полностью посвятить расследованию.

— Шикарно, что тут скажешь!

— Вот-вот, я же говорю: Хаммер — нормальный мужик. Правда, заметил, что твой официальный мандат еще не готов, но это чистой воды формальность. Так что сумма суммарум, Симон, ты теперь в значительной мере сам себе господин.

— Это он так сказал?

— Нет, это мой вывод.

— Хм, не по душе мне, что привычная система не работает.

— Лучше так, чем когда всевозможные высокопоставленные дамы и господа подгоняют нас, как им заблагорассудится.

— Может быть… Посмотрим, что получится. Сейчас нам о другом думать надо.

Внезапно раздался громкий, пронзительный звонок. Никому и в голову не пришло отключить его, когда детей распустили по домам. Конрад Симонсен дернулся от неожиданности, стул под ним застонал. Он едва сдержал желание выхватить пистолет. Арне Педерсен на звонок не обратил ни малейшего внимания. Когда тот затих, продолжил:

— На данный момент силы у нас распределены следующим образом: группа Полины опрашивает людей в соседних домах и прилегающих к школе дворах. Графиня осматривает школьные помещения, Троульсен руководит допросом персонала, а я, поскольку ты приехал, пока свободен. Главная наша проблема в том, что тела не идентифицированы, а школьный сторож исчез. Зовут его Пер Клаусен, и, по-видимому, именно он открыл школу утром. Возможно, он болеет с похмелья, такое с ним порой случается. Над установлением личности жертв у меня работает десяток опытных сотрудников. В данный момент они пытаются выяснить, не разыскивает ли кто-нибудь этих пятерых мужчин. Пока что безрезультатно.

Конрад Симонсен посидел в раздумье, потом поднялся, и Арне Педерсен последовал его примеру.

— Встретимся через полчаса, сообщи об этом остальным. Найдете меня в спортзале, но сперва я хочу пообщаться с Эльвангом наедине. Скажи Троульсену, чтобы никто, даже самый распоследний почасовик не смел покинуть здание без моего разрешения. Да, и затащи Полину в помещение, а то она похожа на мокрого котенка. Не понимаю, что она вообще там делает, на улице? Собакам, что ли, помогает?

— Да у нее еще просто опыта не хватает!

— От того, что насквозь промокнет, опыта у нее не прибавится. Достань ей дождевик, в комнате для уборщиц наверняка что-нибудь найдется. И еще кое-что. В спортзале было десять детей. Службу помощи в кризисных ситуациях вызывали? И что насчет родителей, их предупредили?

— О нет!

Арне Педерсен ударил кулаком по дверному косяку. У него самого было двое детей.

— Сделай это, но сначала отведи меня к Эльвангу, заодно по дороге расскажешь о нем. Ты отлично поработал, Арне. Я очень доволен.

Похвала прозвучала скупо — как учили на курсах командного состава.