Зверь внутри

Глава 57

На стуле посреди студии сидела девушка, похожая на ангела, в простой, без всяких изысков, светлой льняной блузке. Украшений она не носила, за исключением простенькой янтарной цепочки, сверкавшей на ее белой шее. Золотистые вьющиеся волосы обрамляли лицо писаной красоты, а ясные глаза излучали жизненную энергию и завораживали с первого взгляда. Естественная, словно мечта, чистая, настоящая — ну просто мадонна, если, конечно, не обращать внимания на потертые, по моде, облегающие джинсы и вызывающие черные кожаные сапоги. Так оператор и поступил.

Эрик Мёрк не мог отвести от нее глаз, она буквально приковывала взгляд.

Командовал парадом режиссер. Он не смотрел прямо на девушку, а сосредоточил внимание на громадном мониторе, висевшем на задней стене. Время от времени он давал указания оператору и интервьюеру.

— Надо снова повторить кусок с изнасилованием.

Девушка возмутилась:

— Да сколько ж можно?! Это чуть ли не десятый дубль.

— Всего лишь шестой. И ты хороша, действительно хороша, но можешь сделать еще лучше. Нам только самое начало надо повторить, остальное все прекрасно получилось. Ты готова?

— Ладно, только пусть это будет последний раз!

В мгновение ока злое выражение на ее лице сменилось добродушным. Режиссер скомандовал:

— Реплика: «А тебе самой в детстве приходилось сталкиваться с насилием?»

Ведущий повторил реплику, только уже прочувствованным голосом:

— А тебе самой в детстве приходилось сталкиваться с насилием?

Не отвечая, она опустила взгляд. Слезинки потекли у нее по щекам. Она по-прежнему молчала, но ее молчание криком кричало в объектив камеры. Первое предложение она произнесла в замедленном темпе, осторожно и неуверенно.

— Да, мне самой в детстве приходилось сталкиваться с насилием.

Но потом голос ее окреп, прояснился, и она сказала вроде бы с некоторым недоумением:

— Насилие, насилие… Ты так говоришь, будто меня бесплатно газеты разносить заставляли. Вы, взрослые, слова в простоте не скажете.

Она говорила теперь громко и четко, обвиняла, но без истерики.

— Да меня в буквальном смысле насиловали! Меня насиловали с десяти до четырнадцати! лет. И происходило это часто, очень часто. Я считала хорошей неделю, если это случалось менее трех раз, и так продолжалось из месяца в месяц, из года в год. Именно поэтому я сейчас бросила учебу, и именно поэтому меня более интересует судьба жертв, нежели преступников.

— И ты думаешь, что этим кому-то поможешь?

Она не ответила.

Эрик Мёрк уже в третий раз наблюдал съемку этого эпизода, и он действовал на него, как и в первый. Отчаяние и беспомощность отражались на ее красивом лице.

— Ты бы на моего брата посмотрел! Ему это ох как дорого обошлось. Он тяжко болен, а ему даже места в клинике найти не могут.

Он испытывал желание нежно прижать ее к себе, утешить, защитить. Хоть на мгновение. Он прогнал от себя эту абсурдную мысль, но все же непроизвольно сделал два шага вперед.

Ведущий помог девушке выдержать паузу, и она снова заговорила, словно собравшись с мыслями:

— И где были те, в ком я тогда более всего нуждалась? Где была моя мать? Моя семья? Мои учителя? Воспитатели? Все те, кому надлежало заботиться обо мне?

Она немного повернула голову и теперь говорила прямо в камеру. Режиссер прервал ее:

— О’кей, стоп! Этот вот поворот головы придется порепетировать, чтобы он выглядел естественным. Сейчас ты поспешила.

Девушка пробормотала, состроив кислую мину:

— Ну вот, а раньше было слишком медленно.

— Именно, а теперь, как я уже сказал, слишком быстро. И еще надо чуть снизить обвинительный накал, лучше говори с некоторой неуверенностью. И не торопись, иначе у тебя получается перечисление. Ты можешь все это сделать за раз?

Эрик Мёрк сперва не сообразил, чего добивается режиссер, и понял его только тогда, когда съемка возобновилась. Девушка справилась с эпизодом просто блестяще, и съемка продолжилась.

— Где же вы были? И где вы теперь? Почему вы разрешаете педофилам объединяться в союзы? Почему обычных насильников наказываете жестче, чем тех, кто насилует детей? Почему…

Режиссер прервал ее:

— Спасибо, благодарю. Отлично сработано!

Девушка выпрямилась на стуле, лицо ее приняло равнодушное выражение:

— Что мне лучше делать, когда меня прерывают?

— Тебе прерывать не будут, но есть одна деталь…

— Черт побери, ну ты и зануда!

— Ты можешь придать голосу еще чуточку жалости, когда рассказываешь о брате?

— Все что ты скажешь.

Объявили перерыв. Ведущий покинул студию, а девушка, оператор и режиссер подошли к Эрику Мёрку. Режиссер рассыпался в похвалах:

— Она необычайно талантлива, я с такими еще никогда не работал. Умеет краснеть точно сама добродетель и пустить слезу так, чтобы растрогать самого бесчувственного бухгалтера. Она может улыбаться так лучезарно, будто весеннее солнце, она умеет правильно расставлять акценты, менять тон, внешность — все ей под силу! И ко всему прочему она легко обучаема.

Режиссер говорил так, точно девушка не могла его слышать. Эрик Мёрк с ним согласился. Верно, по своему медийному потенциалу она неподражаема. Но несмотря на это, что-то его встревожило.

— Но то, что она говорит, это тоже… Ну, это с ней случилось?

— Случилось? Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ну, то есть… Это и вправду случилось?

Режиссер развернулся и вышел из студии. Эрик Мёрк с удивлением поглядел ему вслед и обратился к оператору:

— Чего это он? Обиделся или что?

— Да ты не парься, он у нас такой, эксцентричный. Есть слова, которые он на дух не переносит, но вообще-то нам с ним несказанно повезло — он авторитет в своем деле. Таких днем с огнем не сыщешь.

Эрик Мёрк кивнул, будто понял, о чем говорил оператор. А тот продолжил:

— Тебе надо его книгу прочитать. В глобальной деревне камера — это Бог, или Все наступают на жуков, но никто — на божьих коровок. Это две из самых знаменитых его цитат.

— М-да, в этом что-то есть.

— Что-то? Да ты, верно, не врубился!

— Нет, совсем в тему не въехал.

Оператор вытащил пачку сигарет и предложил девушке, но та отрицательно покачала головой. Он достал сигарету, заложил ее за ухо и стал шарить по карманам в поисках зажигалки.

— Ты видел эту несчастную мать вчера? Ну, ту, что снимали на развалинах жилого дома в сюжете Си-эн-эн?

Эрик Мёрк подтвердил, что сюжет видел, хотя и не полностью.

— Где они только это чудище откопали? Сама постановка просто катастрофа! Черный костюм, неухоженная кожа, брови как у черта. А помнишь, как она ревела?! На жалость давила так многословно, что субтитры за ней не успевали, еще и раскачивалась взад и вперед, руками размахивала… А глазами как вращала! И в результате загубила свой единственный шанс. Миллионам зрителей было стыдно за нее, и кто, как ты думаешь, помнит теперь о ее погибших детях? Да никто, они преданы забвению! — Он прикурил и продолжил: — Ты спрашивал, что случилось. Так вот, если говорить о том, что случилось, речь надо вести о будущем, а не о прошлом. Именно поэтому мы и репетируем.

Эрик Мёрк согласился с такой логикой. Разумеется, оператор прав.

— Мне это прекрасно известно. Только вот ощущения возникают… как бы точнее сказать… какие-то скверные, что ли.

— Ты в рекламе работаешь?

— Да.

— Так в чем проблема? Она и так фантастически одарена, а мы сделаем ее гениальной! Конечно, надо будет еще над лицом поработать, чтобы создать впечатление, будто она косметикой не пользуется, но к этому мы вернемся послезавтра, когда будем давать интервью в эфир! Тебе тоже наверняка несколько эксклюзивных кадров пришлют для твоей домашней страницы. Пожалуй, черно-белых — в черно-белом варианте она лучше смотрится. А ты дождись передачи. Уверен, тебе понравится.

Девушка все это время стояла рядом с выражением устойчивой скуки на лице. Но вдруг вмешалась в разговор:

— Ты что, мозги потерял? А Пер Клаусен говорил, что ты умен. Да, мне надо все отрепетировать. Но разве ты не репетировал рассказ о своей сестре?

— А ты откуда знаешь?

— Сам-то как думаешь? Я ведь слушала, как ты о ней рассказывал. Ну так что, репетировал или нет?

— Вообще-то да… но в том случае речь ведь шла о другом.

Она дернула плечом и нетерпеливо крикнула в студию:

— Ребята, может, продолжим? Меня задолбал уже этот старый веник!