Моя стая-семья и не только

Кеза

Когда я была ребёнком, у меня в доме всегда была куча всякой живности. Зная о моей любви к животным, кто-то, уж и не помню, кто подарил мне волнистого попугайчика. На день рождения ─ десять лет! Красивая клетка, сине-зелёный попугайчик и толстая тетрадь с инструкцией по содержанию. Прочитали вечером все вместе. Чем кормить, как ухаживать.

У нас в то время жило пол зоопарка ─ два кота, три собаки, хомяки, рыбки. В инструкции было сказано, что попугайчика зовут Ирокезмий. Попробуйте, повторите это имечко сто раз в день! Поэтому он стал просто Кеза.

Кеза оказался очень свободолюбивым. Клетка, большая, как вольер и всегда открытая, его не устраивала. Кеза вылазил из неё постоянно и ходил по дому. Мы не могли понять, почему он не летает?

Прошло недели две. С Кезы сыпались перья, он лысел на глазах! Кто знал тогда, в 70-х, о клещах-пероедах, от которых сейчас можно вылечить простыми каплями? Не было врача, не было капель. В итоге, через месяц у нас по комнатам скакал голый наглый самонадеянный тип, отдалённо напоминающий попугая.

Этот голый король подчинил всех! Коты его грели, собаки ─ оберегали, а Кеза залазил нам на голову, когда ему хотелось пообщаться.

Но нет худа без добра! Была у моей мамы знакомая. Я малая была, но не любила я её. Животные тоже! Вроде улыбается, а человек неприятный.

Сели они с мамой чай пить. Римма Федоровна все подначивает: «Что, милочка, всё дочке потакаешь? Зверинец-то ещё содержишь?». Мама молчит, тоже хорошо знает свою подругу. Я сижу в комнате, сдерживая собак и успокаивая кошек.

Вдруг из кухни раздаётся нечеловеческий вопль. Вылетели все: я, собаки, коты. Что случилось? Мама, в непонятках, сидит за столом, а по кухне носится Римма Федоровна, голося, как пожарная сирена, схватившись руками за вдруг облысевшую голову! А на полу, возле печки, Кеза раздирает парик! Собаки с восторгом кинулись помогать, коты, выгнув спины, встали заслоном.

Мама с Риммой Федоровной, до конца жизни приятельницы, перезванивались. Но в гости она к нам больше не ходила.

Этот голый попугай прожил у нас десять лет. Его уважала, и, чего греха таить, побаивалась вся наша живность. Он, зараза, хоть и без единого пёрышка, но кусался больно, так и норовил, если что, в нос вцепиться! Он никого не боялся, но гадюке старался на глаза не попадаться.

Если бы, в то время, были лекарства, или хотя бы знать, от чего лечить ─ летал бы мой Ирокезмий, как птице положено. И не скакал бы голый по полу и головам.