Моя стая-семья и не только

Одна ночь

Вы помните летние ночи в деревне? А может, кто-то ходил в ночное[10] с лошадьми?

Вечером умаявшихся коников собирали в табун. Весь световой день, от зари до зари, они трудились наравне с людьми. На ферме подвозили силос, сено, отруби. На покосе тянули волокуши, полные душистой скошенной травы, к скирдам. Из полей обозами везли овощи. В общем, ухайдакались. Ночь ─ это их отдых. А чтоб никто не помешал полноценному отдыху, сторожить их отправляли, нас, ребятню. Как мы ждали этих ночей!

Запах костра, что разноцветными всполохами полосует ночь, смешивается с запахом печёной картошки и жареного на палочках сала. За ярким кругом костра стоит тёмная ночь. Она кажется бархатной и мягкой на ощупь. Где-то в этой бархатной тьме слышны шорохи, вздохи и всхрапывания усталых лошадей. Тихим ржанием кобылы подзывают своих расшалившихся жеребят. Этим стригункам, уставшим от жары и людской толчеи, только дай повод порезвиться.

Вот из-под копыт одного шалуна, сердито квакнув, отпрыгнула крупная жаба. Стригунок с тоненьким ржанием взбрыкивает задними ножками-спичками и боком угарцовывает от строгой мамы в сторону. А что, повод же есть! За ним, кося хитрыми глазёнками, подрываются вскачь другие жеребята.

И ─ понеслась карусель. В пылу игры то один, то другой вдруг вылетают в освещённый круг костра. Раздутые, нежные как лепестки, ноздри, смеющиеся тёмные глаза с отблесками костра, стоящие торчком уши, задорно задранная метёлочка, что скоро станет роскошным хвостом.

─ Ну, ну, не балуй у меня! ─ Серёжка, как самый старший, ему уже двенадцать, покрикивает на расшалившихся стригунков. Он старается подражать голосом своему отцу, дяде Саше, моему дядьке. У того голос грубый, басовитый, как рявкнет ─ коленки подгибаются. У Серёжки так не получается, но стригунки брызгами разлетаются от костра.

Я потихоньку выхожу из костровой безопасности.

─ Женька, далёко не убредай, ложбинка есть недалече, там присядь.

Вот ведь как! И никто не засмеялся, никаких шуток в спину. Всё нормально и естественно.

Небо упало на меня всей массой своих огромных звёзд. Эх! Была бы я чуть повыше, я этих звёзд полный подол насрывала бы! Огромные, разноцветные, они так и просились в ладошки.

Назад, к костру, я не спешила. Серёга спросил только, всё ли нормально и продолжил рассказывать очередную сказку-страшилку. Из темноты хорошо было видно, как младшие мальчишки, открыв рты, слушали Серёгины завиралки.

Комары, почуяв новую жертву, всем сообществом накинулись на меня. Я почему-то всегда больше других детей страдала от этих кусачек. Баба Дуня, смазывая мне волдыри какой-то вкусной мазью, смеясь говорила: «Любят наши комарики городскую кровь-то. Шибко любят!»

Комары на мне устроили банкет! Ладно, потерпим, а то потом мальчишки меня не возьмут в ночное ─ девчонок берут неохотно. Пока комариный народ объедался, я чуть не жевала воздух. Нет, правда, этот воздух надо было собирать и раздавать городским, как лекарство. Этим воздухом не дышишь ─ им пропитываешься насквозь.

А на рассвете, когда небо только-только начинает светлеть, а на востоке появляются тонкие ниточки-лучики восходящего солнца, начинается самое любимое занятие ночников ─ купание лошадей. Вода в реке под утро ─ как парное молоко, коники от сытости чуть уставшие. Пора просыпаться.

Первым, на вороном и злющем жеребце, заезжает в реку Серёга. Кажется, чего проще ─ залетели верхами в реку и полощи коней. Ан, нет! Тоже своя наука.

У коников характеры разные, опять же, малолетние стригунки. Вот и примеряйся к каждой лошади отдельно. Заартачится какой-нибудь дурачок-жеребёнок, взбрыкнет на берегу ─ кобыла-мать ни в жисть без него не пойдёт, а там, глядишь, и другие пятятся назад. Времени на уговоры нет. Коников надо гнать в деревню ─ начинается рабочий день. Поэтому вожатый должен быть умелым и знающим.

Серёжка ещё с вечера распределил нас по лошадям. Господи! Благодарю тебя за эти времена! Полтора часа визга, хохота, брызганья и плавания. Твоя лошадь, да и остальной табун, тоже участвуют в этой вакханалии.

Серёга с Чугунком, два вожака, поплыли на середину. Мы плюхались с жеребятами на плёсе, кобылы после мойки с удовольствием бродили по воде, следя за детьми ─ и своими, и двуногими.

Вдруг над рекой раздался крик Чугунка. Это было не ржание, а именно крик! Серёгу крутило и несло посередине реки, там, где идёт стремнина. Чугунок плыл рядом с полосой течения. И кричал, кричал!

Вася, запрыгнув на кобылу, вскачь полетел в деревню. Мы же, выгнав лошадей из воды, могли только наблюдать с крутояра.

И вдруг, Чугунок тоже исчезает под водой. Мы затихли. Даже стригунки, прижавшись к матерям, стояли, испуганно поглядывая вокруг и тревожно прядая ушами. Наступившая тишина оглушала, даже жужжание жуков внушало ужас.

Главная, самая старая кобыла навострила уши. Повернув голову в сторону течения реки, тихонько всхрапнула. Примчавшиеся, кто на чём, мужики кинулись вниз по реке, ломая кустарник. Там, где-то ниже по течению, была песчаная коса, в её берег и бьётся русло.

Серёжка три месяца ходил гордый, со сломанной ключицей в гипсе и поротой задницей. А мужики рассказывали всем, как на их глазах вороной жеребец за плечо вытаскивал Серёгу на отмель.

Вороной, злющий, как чёрт, жеребец, был достоянием колхоза, производителем. Его побаивались не только детвора и бабы, к нему с опаской относились взрослые мужики.

Хоть и в гипсе, Серёжка ходил с нами в ночное верхом на Чугунке. Больше старших ребят не было. Тем, кому больше двенадцати, помогали днём в колхозе ─ лето зиму кормит!

И это я написала только об одной ночи своего счастливого детства!