Волчья Ягодка

Глава 17

— Раздевайся, — едва прикрыв за собой дверь сруба, нахожу взглядом аккуратно перекинутую через спинку стула рубаху. Надо же, положила на место. Олег за всю жизнь рядом не привык на место мои вещи класть, а Она сразу вот. Едва заметно улыбаюсь, тепло от этого открытия растекается внутри, гася недавний пожар злости.

— Заболеешь. Насквозь мокрая уже. Рубашку надень, я сейчас плед поищу. Тут Где-то был старый, вот на такой случай как раз.

Привычка всегда просчитывать наперед и позаботиться о комфорте заранее в очередной раз не подвела. Обернувшись, замечаю, что все еще стоит, как потерянная. Возвращаюсь, вздохнув.

— Слушай, если ты хочешь не застрять тут на неделю в лучшем случае, тогда заболеть не твой вариант, так? — а самого аж коробит изнутри, как будто кто мне колючую проволоку в кишки затолкал и тянет теперь назад через рот вместе со словами этими.

Зубы аж свело — так стиснул. Как будто если слова про отъезд поймать, переждав, как изжогу, то она тоже не упорхнет. Останется здесь, со мною. Мотнув головой, снова тру ладонью загривок. Дурная привычка, но с детства увязалась.

— Вот, держи, — плед нашелся, где я его и оставлял. Все так же аккуратно сложенный, слегка пахнувший теперь не только мылом, но и сыростью. Надо было вынести на солнце прожариться, но я забыл со всем этим дерьмом вокруг. — Печка еще не работает, но камин Прохор на славу сложил. Он хороший мастер, так что сейчас принесу нам что-то на растоп, согреешься.

С четверть часа молча занимаюсь обустройством быта, стараюсь не дышать лишний раз и даже не смотреть в сторону Марьи. Все еще колется мысль, что сбежать пыталась. И одновременно с этим тихое "Сережа" щекочет изнутри. Это там что ли проклятущая душа расположена? Одни проблемы от нее. От души этой.

Дурак ты, Серый. Ничему тебя жизнь не учит. Опять на те же грабли.

— Иди поближе сядь, — пододвинул ей стул к камину, чтобы согрелась от жара потрескивающего огня. А ведь могли бы так всю жизнь. Вечером, когда все разойдутся уже по хатам, сесть у камина, обсуждая дела и планы на будущее. Я бы тогда шкур накидал овечьих прям на пол. Пусть бы ее светлые волосы смешивались с руном, блестели в языках пламени, дразнили перебирать жидкое золото локонов. Пусть бы отсвет искр прыгал по ладной ее, аккуратной груди, а я бы пытался, тихонько, чтобы не разбудить детишек, смеясь, поймать их губами. Любовался бы, всю бы испробовал на вкус! Что там мне досталось— то сегодня — так, лизнуть на пробу. Только голод подогреть.

Сам ты себе главный враг, Волков. Ну что ты как сказочник душу рвешь. Знаешь же, как все будет.

Вместо того, чтобы сесть в ногах, обхватив колени, прижаться щекой к бедру и любоваться огнем, вдыхая ее запах, отсел на скамью подальше. От греха и соблазна. Сам себе уж не верю, что сдержусь.

— Чаю предложить не могу, только вода есть. Мы баклажку набирали на день, чтоб к колодцу не бегать. Бутерброды еще есть. Ты завтракала вообще? Или побоялась без хозяев по шкафам посмотреть на предмет съестного?

— Спасибо, я ела, — сама сидит — ноги под себя подтянула, плед вторым слоем накинула поверх рубахи. То ли правда околела с непривычки, то ли от взгляда моего прячется. Колется он ей что ли взгляд тот. Ладно руками не трогать, но хоть глазами— то можно! Не облезешь же ты Маша от такой малости. Да и взгляд у меня не кислота жгучая. Вон как ластится, все изгибы обласкал на расстоянии. Закрой тебя теперь от меня, свет потуши, а я каждый выступ и каждую впадину на ощупь от любой другой отличу. Даже пусть бы напрочь волчьей травой нюх отбило!

— Не успеть, — оборачивается на голос. В заинтересованном взгляде непонимание. — Ты спрашивала.

Не успеть подготовить все к тому моменту, когда уже не смогу нести ответственность за свою стаю. Я— то, дурак наивный, думал, что всё уже: живи себе спокойно. Отмучился и уже ничто не угрожает. Расслабился… А теперь. Предстояло многое сделать. Оформить документы, например. Официально лесопилка всегда переходила старшему сыну. Ещё со времён прапрадеда, открывшего здесь бизнес, чтобы было на чем выживать разросшейся стае. Волки охотились, женщины смотрели за огородами, но жить полностью автономно не получалось и с каждым годом все острее вставал вопрос заработка. Так появилась лесопилка. Лес здесь рос не так, как в простом лесу и потому не скуднел: хватало и жилье строить и отвозить на продажу в город. После смерти деда, я сменил его — талантливого краснодеревщика — и продолжил делать мебель на заказ, тоже отвозил в город. Но когда волк взбесится и бросит стаю, все должно продолжать работать и обеспечивать людей всем необходимым. Я не могу оставить их вот так, не подстелив соломки. Олег раздолбай — далёкий от семейного дела. Он хорошо ведёт дела, умеет договориться и получить выгодный контракт. Но работать руками — не его.

Чувствую кожей, что отвернулась назад к огню. Позволяю себе, прикрыть глаза и вдохнуть ее запах. Медленно цедя воздух носом, успокаиваю взволнованного зверя. Вот она, здесь. Под присмотром. Рядом.

Трескотня огня снова переносит в недавнюю фантазию сладких картинок нереального будущего. Обнаженное тело на овечьей шкуре. Свет и тень скользят по нему, будто играют в салки, как дети на летней поляне. Моя загорелая, крупная ладонь лежит на плоском, впалом животике, ловя судорогу удовольствия кожей. Узкие ее бедра, со стоном сжимают вторую ладонь мешая дразнить горячую плоть. Пальцы, обхватив мое запястье впиваются в него ногтями. Второй рукой, Марья играет с напряжённым соском. Мне нравится смотреть, как она ласкает себя. С трудом сглотнув, ощущаю как под подушечкой большого пальца пульсирует горячая горошина клитора, отдаваясь волнами по животу, разрывая минами наслаждения опьяненный желанием мозг. Меня корежит крупной дрожью от того, как Маша кусает губы, как тянется бёдрами за руками, как ёрзает спиной по колючей бараньей шерсти подстилки. Знать, как ей хорошо в моих руках, почти так же приятно, как быть в ней самому. Марья поскуливает, то ли прося ещё, то ли требуя прекратить эту пытку и взять ее, такую жаркую голодную до ласк.

Шумно выдохнув, открываю глаза.

Чего я В САМОМ ДЕЛЕ боюсь, Машенька? Что всего этого никогда не будет.