Волчья Ягодка

Глава 40

Серега

Под ногой что-то хрустнуло. Опустил, взгляд. Вот как, значит… Присел, приподняв мысок ботинка, подхватил пальцами треснувшую деревяшку.

Ужель настолько опротивело тебе все, Машенька?

Пальцы сами собой гладят гладко полированное дерево. Место скола всаживает под грубую кожу длинную щепку занозы. Аккурат пополам раскололась заколка, по самому узкому месту. Вот здесь твоя половина жизни, Маша, а тут моя. Перемычки расщепило в крошево и склеить их уже не выйдет. Не удержит ее копну больше.

Задумчиво стучу половинками друг о друга, поднявшись, бросаю в чашу жертвенника.

Таков был план, светлоликая?

С потолка задувает холодным ветром, несколько пожухлых листьев падают поверх куска дерева, укутывая, будто одеялом. Расколотая резная верхушка кажется двумя профилями, повернутыми друг к другу. Ущербные, с испорченным узором, стыдливо прикрытые от людских глаз желто— зеленым листом. Только середина июля, а уж начинает клонить в осень. Рано что-то в этом году. То ли боги за что гневаются, то ли тоска Яги отравляет лес безволием и нежеланием жить. Очень хорошо понимаю это молчаливое отчаяние.

Три с лишним часа прошло, а слова ее все так же бьются в черепную коробку. Ни бег по лесу, ни загнанный заяц не стерли неприятного послевкусия нашего последнего с Марьей диалога. Дома ее не было. Я же заходил за вещами, чувствовали что не приходила в сруб. Даже догадывался где ночует, но искать, конечно, не планировал. Сделала свой выбор — так тому и быть.

Ветер сдвинул седые тучи и поеденный бок луны бросил на жертвенник пригоршню холодного света. Чуть дернулся лист, приоткрывая две длинные, похожие на человечьи ноги палки. Половинки заколки дрогнули навстречу друг другу, ткнулись обломанным краем, но, конечно, так и не стали целым.

— Спит? — Сева сидел на ступенях своего дома, пил травяной сбор и крутил в руках какой-то очередной оберег из бусин и кожаных шнуров. Поднял взгляд, качнул головой.

— Тебя ждал. Говорит, ты велел не уходить, пока не поговорите.

— Давно проснулся?

— С час как.

— И как?

— На удивление стабилен. Как так и было.

Киваю в ответ. Разговор у нас сухой, официальный. Близкими друзьями мы с Севой никогда не были. И вряд ли будем, чего скрывать. Разная у нас философия.

В доме тепло, чуть влажно и пахнет травами. Отмечаю, что надо бы подправить лак на стульях и столешнице. Чего, спрашивается сам не возьмется? Для всех кругом в лепешку, а для себя?

Не так ли сам живешь, Волков?

— Ты как, малец? — подрывается, как только вхожу в комнату. Огромные глазищи кажутся блюдцами на бледном лице. Может, и стабилен, но еще слаб. Первый оборот всегда мало приятно физически и очень трудно морально. Потому что выпущенный на свободу зверь хочет там и остаться, быть хозяином положения. Как любой волк, он понимает только силу. Человеку нужно доказать, кто главный в этой паре. И не каждый может выиграть битву вот так легко и быстро. А Велька вообще еще ребенок.

— В порядке, — привычно по-взрослому отвечает он, поднимаясь с кровати. Одетый, полный решимости доказать, что здоров и готов к выволочке за непослушание. — Я виноват. Ослушался.

Киваю, задумчиво глядя поверх макушки. По-хорошему заслужил строгого наказания. Людей подставил, сам чуть не убился. Ему ведь было велено без старших не лазить нигде. Только под присмотром рабочих.

— Что хотел? — прячет взгляд, поджав губы. Вновь садится на самый край, сминая худыми пальцами матрац.

— Бревна посырели внутри, я думал надо провернуть верхние, чтоб просушились.

— Кто ж такие бревна в одиночку ворочает?

— Алексей. И ты тоже.

— Так мне уж лет сколько. Я знаю, как ворочать, чтоб под ними не полечь, — жует губы.

— Приму любое наказание. Ты только бригадира не суди. Он же не виноват, — поднимает глаза, такая тоска в них., аж пробирает до костей.

Трудно, когда от тебя чужая судьба зависит, да? Так раз вырос уже, учись нести груз ответственности, парень. Иначе что из тебя получится.

— Виноват. Бригадир должен за порядком смотреть. И отвечает за всю смену. Не только, чтобы работу выполнить в срок, но и за здоровье, жизнь всех вверенных ему людей.

— Как Альфа…

— Как Альфа.

— Мне теперь можно домой вернуться? — вдруг резко сменив тему, вновь пытливо заглядывается в лицо. Пора бы уже его домой. Волнуются за него там — это точно.

— К Алексею — то? — качает головой, светло — каштановые, растрепанные пряди падают на большой лоб, прикрывая глаза.

— К тебе.

— С чего бы?

— Ну теперь — то ты не помрешь, раз Маша останется. Я с тобой хочу жить. С вами. Можно?

“Ишь ты. Маша! Посмотрите на него”.

— А с чего ты решил, что она останется?

— Так ведь… — молчит, хмурится. — Я думал… — вздыхает так горько и тяжело, будто второй раз в жизни очень разочаровавшись в людях. Понимаю тебя, брат. Как себя, считай. — Она мне тоже нравится очень.

Тоже… Зверь внутри поднимает голову, рычит и скалится. Медленно тяну воздух, усмиряя его норов.

— Сегодня у меня поночуешь, последить надо.

Сдержанно кивает, пряча обиду и горечь, замечаю, как сжимает кулаки:

— Не хочу чтобы ты снова ушел, как тогда.

— А чего хочешь?

— С тобой жить, учиться у тебя с деревом работать. Стану как ты, когда вырасту.

— Альфой? — Вскидывается, непонимающе хлопает глазами.

— Бетой буду, как Олег. Позволишь?

— Бетой быть заслужить надо, Велька.

— А я упорный, — дергает острым своим подбородком.

Правда ведь упорный. Другой бы давно сдался, еще тогда, в лесу бы замерз. А этот живучий. Сегодня вот тоже, считай, в рубашке родился.

Идем по притихшему ночному селению. Велька долго сопит, явно что-то там внутри себе переваривая.

— Она точно уйдет?

— Похоже на то. — пожимаю плечами.

— Мне помереть не дала, а тебе даст?

— А кто ей скажет?

Резко останавливается. Смотрит непонимающе, хмурится:

— Ты скажи.

— Зачем? Запомни, друг: насильно мил не будешь. Можно привязать к себе чувством долга, жалостью, обязательствами, хитростью. Но никто в этой связи счатсливым не будет. Или по велению души, или никак. Нельзя на человека такой груз вешать. Она гостья здесь. Никому ничего не должна. Ну нельзя вот так взять и сказать человеку: или оставайся, или смерть чья-то у тебя на шее по гроб доски повиснет. Не по-людски это, парень.

— Так ведь ты тогда…

— А это, Велька, не ее беда, — зло сует руки в карманы. Небось из дома одежду ему принесли пока спал — та ж вся в крови была.

— А если останется, позволишь вернуться к тебе жить?

— Вот если останется, тогда и поговорим.