Волчья Ягодка

Глава 27

Страшно, говоришь?

Думаешь, тебе одной, Машенька?

Но вместо серьезного ответа опять смеюсь, чувствую, как тихая вибрация в груди передается ее напряженному телу:

— Тебе разве бабушка в детстве не рассказывала, Марья? Волков бояться — в лес не ходить.

До чего непредсказуемая девчонка, а? Только что вулканом бурлила, а теперь вот лбом в грудь тычется. Дышу медленно, глубоко, под счет, чтоб сердечный ритм усмирить. Так бьется, зараза, как бы сотрясение ей не организовать одним этим набатом. В висках тоже стучит. Аж хочется пару раз затылком о ствол приложиться, заглушить, чтоб слова ее тихие слышать, а не мотор свой, гоняющий кипящую от скупых прикосновений кровь по венам. Вроде не ласка даже — так, ухватилась за плечо, а воздух застрял Где-то в глотке: ни туда, ни сюда.

— Я ведь говорил уже, девочка. В этом лесу все волки боятся меня. Так что тебе— то уж точно не стоит их страшиться. — Или ты меня? Не их?

Да, не смазливый, как Сева, твоя правда, но и не чтоб детей непослушных пугать. Хотя… как там было в песне: "не ложися на краю, придет серенький волчок и укусит за бочок". Пугают, выходит, все же.

И правильно, я вот сейчас сам себя боюсь.

Мало ли что я там наобещал пять минут назад. Слово мое крепко, пока ладошки твои дрожащие неуверенно, но все же приступили к реализации плана по узнаванию. Я— то не против, скрывать не буду, но о силе воли моей у тебя явно очень завышенные ожидания, Марья.

“Не такой я железный, чтоб стоять истуканом. Особенно, когда ты краснеешь вот так смущенно и губы свои кусаешь”.

Вкусно тебе? А мне вкуснее будет. Не жадничай, мне тоже оставь, что понадкусывать. Ночами покоя не дает эта картина. С той ночи еще. Только закрою глаза, вижу, как острые резцы, продавливают розовую, сочную плоть. И стон твой в ушах. Спать не могу нормально. Скоро буду столбы сшибать от недосыпа.

— Не против, значит? — Все, что хотел я услышал и эти ее “не то чтоб влюбилась” теряют всякую актуальность.

Правильно ведь обвинила недавно, что за недолгие два дня знакомства виделись мы всего ничего, а говорили и того меньше. Что она обо мне знает? Да и я сам о ней тоже. Вот никогда бы не подумал, что самоуверенная, даже нагловатая девка, раскрашенная, как индеец перед встречей с врагом, может вот так смущаться, прятать взгляд и путаться в словах. Два разных человека, не иначе!

Чего скрывать, и ту заприметил с порога, пусть и не желал признавать очевидного, а эта вдвойне душе ближе. Такая простая, милая. Как будто в самом деле сможет ужиться в нашем лесу, без удобств и городской суеты, без телефона своего и нарядов кричащих, без толпы поклонников и фанатов. Грешным делом мелькает в голове шальная мысль, что мой привычный, размеренный быт может оказаться ей привлекательным. Что ради вот этого всего она откажется от той, шумной и веселой жизни. И главное, не просто откажется, а будет счастлива здесь, со мной. Будет ли?

Робкое прикосновение пальцев выбивает последние мысли из головы, затягивает туманом все кругом, хоть ты зубами вгрызайся в реальность — плывет перед глазами. Зелень с деревьев, коричневые пятна срубов, проплешины небесной синевы в просветах тугих крон — все одно смазанное пятно. Откуда— то очень издалека шорохи, как сквозь ватные затычки в ушах. Вот вам и хваленый звериный слух.

Я кроме ее запаха вообще ничего на два гектара окрест не чую. И не чувствую ничего, кроме ладошки на заросших щеках.

Надо что ли снова привыкать бриться?

“Щекотно тебе, Марья?”

Тяжело выпустив воздух из груди, сильнее вжимаюсь спиной в древесный ствол. Кора колет спину сквозь рубаху, совершенно не отрезвляя, послушно, безропотно принимает вес потяжелевшего от напряжения тела.

Хочется прикрыть глаза и просто чувствовать ее рядом. Вобрать в себя каждую несмелую, нерешительную ласку, запереть в ларец памяти и долго потом пересматривать, если вдруг передумает завтра, испугавшись саму себя.

От неприятной этой мысли щемит в груди. Смотрю на нее, на дрожащие в смущении ресницы, чуть приоткрытые губы… Смотрю и понимаю, что устал осторожничать. До смерти надоело ходить по краю, облизываться, как голодный у забитого деликатесами стола, боясь помереть потом от несварения.

Все равно ведь уже не могу без нее. Уйдет если, то и жизнь следом уйдет. Так хоть надышусь напоследок и наемся всласть.

Плотно сжимаю губы, затаив дыхание, цепляюсь взглядом за ее красивое лицо, за раскрасневшиеся щеки, чтобы не сорваться прямо сейчас, не смести ее жадным напором. Мы ведь договаривались не спеша.

“Да ты живодерка у меня, Машенька. Любишь на прочность испытывать, да? Дразнишься?”

Приятно и невыносимо одновременно.

Плотнее сжимаю в замок пальцы за ее спиной, притягиваю к себе ближе, позволяя жалить огнем легких касаний стиснутые плотно губы.

Следом за мягкими подушечками пальцев на оставленные невидимые следы дрожью ложится прохлада позднего вечера, растекается по телу то жаром, то холодом.

Я бы эти пальцы прям так губами бы ловил, лизал бы, преданным псом.

“Помнишь, как свои облизывал там, в срубе, Машенька? Твои еще вкуснее обсасывать, знаешь?”

Тихая сдавленная просьба узлом стягивает мышцы.

Разомкнув губы, ловлю зубами любопытный палец. Легонько оттягиваю кожу, мечу языком ладонь, согревая рваным дыханием, оставленные на ней влажные следы. Медленно до самой кромки рукава над локтем.

“Ты сама просила не торопиться, Машенька. Видишь, как послушно исполняю твои желания?”

Подхватив по— звериному зубами кромку ткани, тяну вниз, оголяя плечо, чтобы и на нем оставить тавро горячего поцелуя.

— Укусить говоришь норовился соседский кобель? — от хриплого моего шепота по оголенной ключице разбегаются мелкие мурашки. — С тех пор собак боишься? Клин клином вышибают, знаешь? — Прикусив шею, чувствую как дернулась грудь, слух ласкает тихий, сиплый, стон.

“Нравится тебе, девочка? А ты укусов боялась… Нашла чего пугаться глупенькая”.

С наслаждением прикрыв глаза, зализываю порозовевшую кожу. Пробравшись до уха мелкими, легкими поцелуями, довольно усмехаюсь от того, как сильнее впиваются ее пальцы мне в плечи.

— Так что, Машенька? Нельзя кусаться? — расцепив, наконец руки, вдоль напряженного ее позвоночника добираюсь до шеи, наощупь распутываю волосы, отбросив заколку куда— то к траву. Маша что-то протестующе мычит.

— Найдется, пропажа твоя, — с наслаждением перебираю пальцами пряди на затылке. — А не найдешь еще тебе сделаю.

“Видишь, вот уже и волосы можно трогать, и кусать тоже”.

Медленно языком облизываю её пересохшие губы, как недавно она пальцами мои изучала. Ловлю вместе с тяжелым дыханием нетерпеливый, протяжный стон. Тянется мне навстречу, смеюсь ей в губы.

“Нет уж, Машенька, мы договаривались не спеша”.

У самого все тело свинцом отяжелело, кровь болезненной пульсацией, сильней натягивает брюки.

“Ненормальный ты, Волков, одурелый. Сам над собой издеваешься”.

Но до чего приятно дрожь с ее губ ловить губами, дыхание рваное на щеке, сильнее сминать волосы пятерней на затылке, путать пряди, бездумно, пить ее стоны, впитывать телом судорогу удовольствия, дразнить осмелевший язычок и думать, что обязательно получу все это. Всю ее. Не сейчас, но получу. Так же медленно всю расчерчу межой поцелуев, везде где дотянусь губами и языком.

Нехотя выпустив распухшие от поцелуев губы, легонько тяну вниз волосы, заставляя запрокинуть голову, чтобы полюбоваться чернотой заполнившего почти всю радужку зрачка. Шумно сглотнув, облизывается, тянет руками назад за плечо.

— Мы кажется условились не спеша знакомиться, Машенька, — стираю пальцем влагу с ее губ, отпускаю волосы, пропустив до самых кончиков между пальцев. Аккуратно подхватив двумя пальцами ворот платья, почти не касаясь тела, возвращаю назад рукав. — Пойдем в дом? Скоро вон опять ливанет. Мы это уже проходили вроде как?

Аккуратно оттолкнувшись от дуба, наклоняюсь поднять ее заколку.

— Возвращаю твое имущество, — дразню, не давая сразу поймать пальцами. Марья смешно, по— детски дует губы. Не удержавшись, краду у нее обиженной крохотный, невинный совсем поцелуй, вкладываю заколку в ладошку. Вторую ловлю, переплетая пальцы, поднимаю вверх, чтобы потереться о нежную кожу колючей щекой. — Не пущу я тебя к Ядвиге в гостевой сруб, хоть бы вы самые родные в мире подруги, Маша.