Волчья Ягодка

Глава 56

Никогда еще жалкие полсотни шагов до сруба не были такими долгими.

Молчит. Луноцвет подсвечивает нам дорогу. Мне не нужно — знаю прекрасно, хоть бы и не видел в темноте, пройду, не оступившись, а Машенька ступает аккуратно и больше под ноги смотрит, чем по сторонам или на меня.

Ощущаю, даже не касаясь ее нигде, кроме сплетенных пальцев, как дрожит вся внутри. От страха что ли? Испугавшись собственной выходки? Жалеет уже? Поддалась порыву, это ясно. Велька с ней, небось, не сдержался, наплел всякого. Еще разговор наш на озере… Злюсь на себя, на них, что давит на нее окружение, знания лишние и доброта ее, не затоптанная жестокостью мира вокруг. Теперь, знаю свою девочку чуть больше и понимаю хорошо, что там, в городе, не медом ей намазано было. Не мудрено ощериться и запрятать свет глубоко от чужих глаз. Не хочу чужим тебе оставаться, душа моя. Что ж ты рвешься так обратно в город тот. Ужель в самом деле за трусами?

Вдруг вспомнилось, как там, у озера, мокрое белье упало на траву к ее узким ступням. Сейчас— то уже, конечно, надела на смену другие. Те что я покупал. От мыслей этих сбивается дыхание, как будто мне не сорок, а четырнадцать и впереди первый взрослый поцелуй.

Поглаживаю напряженную ладонь пальцами. Даже не затем, чтобы успокоить, просто не могу отказать себе в желании касаться ее кожи, скользить шершавыми, мозолистыми пальцами, царапая едва ощутимо, вызывать дрожь. Знание, что так действует на нее легкая, невинная совершенно ласка, подогревает внутри тлеющие угли постоянного голода, неутоленного и от того, который день не дающего мне покоя. Аж ходить неудобно, Боги в том свидетели. Ни думать невозможно, ни спать. Сколько можно терпеть— то. Не мальчишка, поди. Мочи нету.

Мы отошли достаточно, могу вжать ее в любое из деревьев, пробраться руками под вырез платья и сбить оскомину наконец. Противиться не станет — вижу ведь. Хочет сомнения стереть вот так. И не будь я измотан вынужденной голодовкой, ни за что бы не позволил, а тут… не железный, в самом деле. Соблазн накинуться на нее прямо здесь велик, но опасение, что опять влезет Кто-то некстати подгоняет в спину любопытным поглядом сородичей. Уж не смотрят давно, а кажется, что глазюки их к плечам прилипшие всю дорогу на себе несу.

Протолкнув Марью в темный сруб, не зажигая света, с силой захлопнул дверь, аж та крякнула вместе с притолокой мне в укоризну. Не дав и шагу пройти вперед к комнатам, развернул свою добычу, вжал спиною в лакированную древесину. Скользнул в нещедрой ласке рукой по напряженному животу. Дрожь нетерпения тут же забарабанила по ладони.

Потерпи уж, Машенька. Я вон сколько ждал.

Пробрался под бок ей, щелкнул дверным замком.

Марья дернулась.

Поняла, что попалась, да, девочка?

— У вас же не принято запирать? — такой у нее вид озадаченный, что я невольно рассмеялся, сам себе удивляясь, какая легкость вдруг внутри. Как если бы пол бочонка меда в одно лицо приговорил.

Забрал у нее из рук луноцвет, аккуратно отложил на комод. Ничего с ним не станется за пару часов. Переплетя наши пальцы, потерся щекой о ладонь, с усмешкой отвечая на ее удивление:

— Жалею, что окна со вчера ещё не заколотил, — завел себе за спину руку ее, не выпуская из захвата. Другой рукой поймал за шею, не давая даже дернуться: — Если нам и теперь Кто-то помешает, точно убью.

Марья смешливо фыркнула, будто бы не веря в серьезность моих угроз.

Доказать тебе может? Ну что ты сверлишь пытливым, подначивающим взглядом?

Грудь медленно качается на вдохе, почти касаясь моей рубахи. И земля качается перед глазами в такт. Будо мы в лодке, а кругом буран и волны мотают туда— сюда до головокружения.

Зверь внутри рычит, требует накинуться на желанную самку и сделать своей. Скулит в нетерпении и недовольстве, что держу его на поводке воли и не пускаю наружу.

А я такой, что хочу ЕЕ скулящей слышать. Просящей еще и еще.

Медленно склонившись, изучаю красивое лицо. Жру глазами, жадно, как если б мне через секунду обещали выжечь их, чтоб больше никогда не смел и взглядом эту святыню осквернить. Марья дергается в явном нетерпении, но я крепко держу руку за спиной. Вторая зажата между моим телом и дверью. Места для маневра всего ничего, но хитрая лиса, извернув неловко кисть хватается пальцами за бедро. Перебирает ткань, требовательно тянет ближе к себе. Не оставляя шансов на отступление то ли себе, то ли мне.

Поглаживаю большим пальцем шею, продолжая рассматривать ее, пойманную в ловушку и при этом безраздельно владеющую волей пленителя. Хрупкая, почти всесильная в своей власти. Знаешь ли ты, Машенька, на что готов по одной твоей прихоти? С рук лизать согласен, и в самом деле убью за тебя, если понадобится.

Наклоняюсь ниже, Марья тянется губами навстречу, разочарованно гулко выдыхает, не получив ничего, кроме смазанного касания по щеке. А я дышу ею. Веду носом вдоль скул и дурею от запаха. Отголоски речной воды, горечь ядовитых ягод, дым от кострища и желание. Вязкое, выступающее испариной через кожу. Хмелем бьет в затуманенный мозг. Облизываюсь по— звериному, задев языком край скулы. Марья, тяжело вбирая носом воздух открыто тычется навстречу бедрами, впиваясь пальцами в мою ладонь.

Ткнувшись носом в шею, кусаю ее легонько — не могу сдержаться. Необходимость прямо сейчас сделать ее своей на всю жизнь болючей нуждой сводит скулы, но загнанный подальше в сознание зверь не смеет выпустить клыков. Укус оставляет на коже чуть заметный красный след человеческих зубов и горячий росчерк языка.

Сильнее вжимаю податливое, мягкое тело в двери. Рука, соскользнув обводит рисунок выпирающих ключиц, осев на упругом полукружии груди. Под пальцами стучит метрономом сердце. Марья со сдавленным всхлипом выгибается навстречу, тычется требовательным, напряженным соском в ладонь. Усмехнувшись мну его пальцами, с утробным рыком спускаюсь по шее, хватаю губами вторую грудь. Даже через ткань чувствую ее вкус. Есть что-то дикое и первобытное в том, чтобы вот так посасывать женскую грудь — исток жизни.

Говорил же, что голодный, Машенька.

Вдумчиво, сосредоточенно— медленно расстегиваю пуговицы, попутно поглаживая изгиб лопатки.

Так и быть, пожалею твой наряд.

Моя нетерпеливая девочка открыто хнычет, тянет на себя, добравшись пальцами до напряженного зада, мнет так, будто проковырять решила навылет.

Резко дернув ворот расстегнутого платья, высвобождаю набухшую грудь. Луноцвет тут же бессовестно бросает на нежную кожу свой холодный отсвет. Недовольный тем, что что-то еще смеет касаться ее вот так, ловлю блики губами, стираю языком следы, чтобы ничего, кроме моего запаха не осталось на ней. Чтобы все в ней было моим. И мысли только обо мне. Поднимаю взгляд. Мутный, он раскрашивает реальность лёгкой дымкой безумия.

Обласканная, напряженная, с порозовевшими щеками, соблазнительная, как все земные грехи разом. Моя.