Волчья Ягодка

Глава 55

В тяжелой тишине, какая обычно нависает над лесом перед сильной бурей, слышится натужное дыхание Марьи и набатный стук ее сердца. Отбойным молотком в виски.

Бом.

Бом.

Бом.

Протянутая рука едва заметно подрагивает. Я замечаю краем глаза, потому что не могу отвести взгляда от напряженного, хмурого лица. Светлые пряди щекочут нос, дрожащими березовыми сережками колышутся от ветра. Марья раздраженно дергает головой. Трудно без заколки, видимо. Коса расплелась до середины, светлые локоны выбились тут и там. Растрепанная, всклокоченная, она так похожа на местную, деревенскую, что невольно поддаешься этому очарованию. Ведь осталась же она до конца срока, вопреки всем неудобствам и пережитому за последние пару дней. Неспроста же осталась? Не любопытства ради?

Сознание затягивает туманом, когда горячий язык касается рваной раны на руке. Промыть бы, чтобы быстрее затянулось…

По телу волной проходит жар. Одновременно печет болью и удовольствием от неловких прикосновений.

Научил на свою голову.

Четко вспоминаю, как недавно обрезалась она на кухне за готовкой, как обсасывал ее пальцы, рассказывая, что так быстрее заживет. И пусть слюна ее не волчья, не целебная, а как будто не меньшей силой обладает.

Горячка касания забивает болезненную пульсацию нарыва. Обласканная жаром дыхания и тут же обветренная вечерним ветерком, рука немеет, как от обезболивающей таблетки.

Ты ли, Машенька, сутки как утверждала, что дикие наши обычаи и ритуалы — не твое? Чужое и чуждое совершенно.

Выходит, через себя переступила? По— звериному руки лижешь. При всех.

На лице растерянность и довольство одновременно. Перепачканные бурой кровью губы призывно блестят в свете луны, подпитывая неудержимое, первобытные желание с рыком подхватить ее, спрятав от всех на своей груди, унести с глаз долой и доступно объяснить без свидетелей, какие последствия у подобных поступков.

Будто услышав мои мысли и испугавшись, Марья дергается.

Да кто же тебя выпустит, глупая.

Внутри клокочет голодный до новой ласки зверь. Свежая кровь на губах — хищнику лучшая приманка. Собираю пальцем остатки с губ. Дрожат под рукой, раскрываются в бесстыжем призыве, как будто ей вдруг стало наплевать, что не один, что стая вокруг и все смотрят, как на рыночной площади.

Смешанная с ее вкусом и запахом кровь отдает терпкостью жажды и кислым привкусом боли.

Широко распахнув глаза, Марья наблюдает, как слизываю с пальцев красные следы. Дрожь ее плотно прижатого к моему тела, волнами передается даже через два слоя одежды. Пугливая моя девочка, словно бы сама себе ужаснувшись, то пытается отстраниться, то льнет ближе, ища защиты у меня на тяжело раздувающейся груди.

— Я принимаю твой цветок, Серёжа, — вытянувшись вверх, Марья задирает голову. Спутанные в пальцах волосы больно щекочут раненую ладонь, оставляя на светлом золоте локонов кровавые следы.

Звучит, как будто не только цветок. Отчаянно хочется уточнить, но я же сказал недавно, что это не комплексное предложение. Можно взять только цветок, без довеска…

Вглядываясь в глаза усмехаюсь.

— Пусть служит залогом моей верности, — ритуальная, шаблонная фраза, знакомая с детства, обретает совсем иной смысл теперь.

Выпустив светлый затылок из крепкого захвата, отдаю Марье добытый подарок.

— Не спала ведь, как велел? — глаза красные, уставшие, лицо бледное. Велька сдавленно фыркает. Шикаю на него, не оборачиваясь. — Отдохнуть тебе надо, Марья. Не дело это.

Смотрит растерянно, обиженно.

Ну что ты удумала? При всех твои сладкие губы терзать не стану. Не мальчишка победы выпячивать на обозрение.

Вдохнув запах волос, смешанный теперь с моим и от того еще более приятный, не раненной рукой приобнимаю за талию.

— И только посмей мне про Полькин сруб заикнуться, — едва слышно шепчу над ухом. Марья ежится от щекотки дыхания, шумно втянув воздух дрогнувшими крыльями вздернутого носика.

Велька было дернулся следом, стоило только подтолкнуть Марью в сторону от костра.

— Спать пора, малец, марш домой.

Обиженно засопев, мальчонка нехотя подчиняется, понурив косматую голову.

— Сергей Захарыч, отужинайте? — Кто-то из девок подрывается со своего насеста. — Голодный же с работы.

Твоя правда, Катерина, голодный. Только твой ужин меня сытым не сделает.

Усмехнувшись, качаю головой.

— Благодарствую, сегодня я дома ужинаю. С Марьей.

Обернувшись, ищу в красивом профиле своей избранной протест. Вспоминаются не к месту ее слова про готовку и быт. Притянув чуть ближе к себе, любуюсь, как цветок подсвечивает платье и кожу в скромном вырезе. Понизив голос, сам удивляюсь смешливости тона:

— Накормишь, душа моя? Так чтоб досыта наконец. Сил нету надоело кусочничать.

— Накормишь, душа моя? Так чтоб досыта наконец. Сил нету надоело кусочничать.