Волчья Ягодка

Глава 38

Удар, второй третий…

Вот чего не ожидал, того не ожидал. Молча позволяю лупить по плечам без разбору, морщась от визгливых нот в голосе. Уже ясно, что дальше: выматывающая, выбешивающая женская истерика, с которой обычно хер знаешь, что делать вообще.

Умом я все понимаю, но колкие слова больно кусают нутро. Я ведь так долго не выпускал проклятое “останься здесь, Марья”. А теперь вот… не стоило и рот открывать, в самом деле. И без словесного подтверждения ясно, что здесь ей не место.

Городская девочка. Вспоминаю ее образ из клуба: дорого одетая, раскрашенная, вся такая… искусственная. Нетрезвая, с напускной веселостью, крутилась перед фронталкой своей, транслируя всю эту фальшь на сотни таких же ненастоящих девочек и еще пару тысяч дрочивших в этот момент на ее красивое личико мужиков… Куда ей сарафаны, лапти и лес без интернета. Лес, где ею и восхищаться вот так, как там никто не станет. У нас другие доблести в почете. И восторги иначе выражают. Ей за общим костром всегда подадут первой кусок. Лучший выберут. В случае опасности закроют собой. Любой, от Вельки до Олега. Не задумываясь даже. В любом из домов, как родную примут. Но ей ведь друга жизнь по вкусу, да?

Сто роз и на колени встать? Этого ты ждешь, Машенька? Так не про меня показуха эта. И если для тебя вот это любовь, то все ты верно говоришь, хоть и горько.

Набрав через рот воздух в глотку, задерживаю дыхание, как будто это могло бы потушить пожар внутри, но Марья подкидывает сухих поленьев, распаляя костер злости. И слезы ее только подливают масла в огонь. Не умею я утешать. Никогда не умел. Решить проблему — пожалуйста, а сопли растирать — увольте.

— Да, — звучит резко и грубо. Настолько хлестко, что Марья распахивает глаза, замерев, ошарашенно смотрит в лицо. Знаю, что видит там. Рябь желваков по скулам, плотно сжатые губы, злой, колючий взгляд. — Самкой вожака. Я не человек, Марья. И никогда не стану человеком. — Ловлю ее руку, не даю выдернуть, прикладываю к груди, крепко держу, не думая, что останутся синяки на запястье. — Звериного здесь больше, чем людского. И там, за порогом тоже. Плевать мне на готовку твою. Я могу сырое мясо жрать. Драть кусками прямо с туши, с кровью, — злая улыбка искажает лицо почти до звериного оскала, зрачок вытягивается, до узкого, волчьего, когда вижу, как на дне глаз ее поднимается ужас.

Да, девочка. Ты придумала себе все про доброго ласкового парня. Я не он. Я хищник. Пусть и в человечьей оболочке, но зверь. И тебе придется открыть глаза свои и посмотреть на меня на такого. И быть самкой, и скулить подо мной как сука в течку! Насытился я уже полумерами. Ломать себя, притворяясь кем-то другим не буду. Я такой. И если не люб тебе таким, то и говорить нам не о чем, Марья.

От горькой этой правды жжет внутри. Вижу же по глазам, мокрым от слез, что сказанное ей не по нутру. Рвет на части от желания наорать на нее и одновременно с этим слизывать слезы с дрожащих губ. Отстраняю ее от себя решительно и резко, поднимаюсь рывком, глядя на сидящую на полу фигурку.

— Все так, Марья, не люблю, — вздрагивает от этих слов, будто правда ждала другого, будто неприятно ей слышать от меня хлесткое это признание. Усмехнувшись, качаю головой. — Ни одно разумное существо не назовет эту нездоровую зависимость любовью.

“Не волен выбирать. Такой же раб обстоятельств, как и ты. Но моя карта бита, а у тебя прогноз более радужный”.

— И если б меня спросили, даром ничего этого мне не надо, — ни Юлю встречать, ни тебя. Лучше одному век, как Сева вон. Горя не знать. Одиноко, пусть. Так хоть душу не рвет на мелкой терке безразличия. — Но кто ж спросит.

Качаю головой, прочищая легкие воздухом. Все кругом ею пропахло. Сам я до костей в ее запахе. Щекочет гортань, туманит голову, отдается болью в груди. Тошно.

Смотрю, как сжавшись в комок, трясется, всхлипывая. Нечем мне тебя утешить, Машенька. Все, что я могу тебе предложить, сделает только хуже. Права ты во всем. Не для тебя эта жизнь. Волки, ритуалы, стая на хрупкие эти плечи. Зачем тебе? Ты ведь, как там говоришь… не любишь меня даже. Не знаешь меня. И не нужно, наверное.

— Одна у меня к тебе просьба, не приручай Вельку, ты уйдешь, а ему с этой дырой в грудине жить потом.

“Это мне не жить, а ему только что и останется выть с тоски”.

— Хватит с него предательств и обманутых ожиданий.

И с меня тоже, если честно. Сыт по самое некуда.

— Сева проводит тебя до сруба, волки уже разошлись, — я чувствую. Бросив на нее тоскливый взгляд, мотнув головой, выхожу из храма, скрывшись из виду перекидываюсь. Разодранное тряпье клочьями опадает на землю. Внутри тоже вот такие ошметки осыпаются куда— то в желудок. Муторно — сил нет человеком оставаться. Разогнавшись до того, что все сливается перед глазами в размытое пятно, несусь куда— то вперед, не разбирая дороги. Все равно куда. От себя— то ни в какую сторону не убежишь. И от взгляда ее этого, полного ужаса и слез. И от слов хлестких:

я не гожусь для вот такой жизни!

я не гожусь

не гожусь…