Волчья Ягодка

28.1

Оказывается, Яда пришла за мной. За мной. По навьему лесу. Одна. Уперто. Не смотря ни на что.

— И давно ты знаешь?

Её безразличный голос пугает. Хочется взять за худенькие плечи и как следует встряхнуть.

— Вчера рассказали, — делаю нам чай, чтобы хоть чем— то занять руки и не сидеть за столом, тупо Её рассматривая.

— Шок контент, — хмыкает она, а я радуюсь, потому что это хоть как— то похоже на шутку.

— Да я чуть со страха не поседела! — включаю игру на полную. Я умею говорить то, что хотят слышать. Вместо того, чтобы плакать, улыбаться и шутить — пожалуйста.

— Как это происходит? — интересуется она, осторожно придерживая чашку.

— Что?

— Превращение…

— Оборот? — уточняю.

Она кивает, делает маленький глоток.

— Как в сериалах? — задаёт ещё один вопрос. — С хрустом костей и всей остальной " прелестью"?

— Ха, если бы так было, то я давно уже была бы у своего психиатра…

— Тебе бы просто стёрли память, — припечатывает она и мне впервые становится не по себе.

— Стёрли? — повторяю эхом с зарождающимся ужасом внутри.

Она буднично пожимает плечами, а в ее глазах в этот миг плещется что-то очень древнее и тёмное.

— В "Костях" уже это делали, да? — понимаю я.

— Ничего об этом точно не знаю, — отнекивается она.

— Делали… и повторят, если решу уехать.

— Если? — переспрашивает Яда.

Не очень у нас разговор клеится и откровенничать особо не охота.

— Решила остаться на недельку, — клею свою фирменную улыбку. — Дауншифтинг. Погружение в природу и все а— ля натурель. Очень полезно, между прочим. А тут ещё волко— оборотни, Баба Яга. Полное погружение в сказку. Колоритненько.

— Все равно сотрут, — вздыхает она. — Такими тайнами не разбрасываются направо и налево. Бабушка даже маме запретила говорить.

Мне становится в раз неприятно рядом с ней находится. Ежусь.

— Знаешь, я, пожалуй, пойду. — Забираю наши пустые чашки, споласкиваю.

— Прости, — она прикрывает устало веки. — Не хотела обидеть или испугать.

— Все нормально, — доигрываю свою партию до конца. — Забегу ещё вечерком. Может, погулять сходим?

— Посмотрим, — провожает к двери. — Сева хотел что-то показать.

— Он славный.

Глава 29

— Сергей Захарыч, мамка буженину нам на обед собрала и картошку отварила, — Макар, усевшись на траву, раскрывает большую кастрюлю. Мы планировали работать от зари и дочерна. Из— за дурьей этой погоды, ничего не успели в срок. Это раздражает. Вообще не люблю, когда что-то идет не по плану. Ненавижу подводить людей, а ребятам въезжать через пару дней. Тут еще непочатый край: можно дня три спины не разгибать.

— Приятного аппетита, парни. Ваня, остаешься за главного, чтоб не дурили мне тут, — бросив на пенек полотенце, которым отирал шею и лицо, махнул ребятам рукой. Молодняк прячет лукавые взгляды, прекрасно понимая, откуда ветер дует. Старшие мужики работают на лесопилке. У нас заказ крупный. Тоже горит из— за погоды. Бревна помокли — снесло брезент на днях. Меня не было, а эти дурни не уследили. Вот и оставь их тут одних…

— Вы на обед или насовсем? — а улыбка какая с подъебом! Эх, Ваня, зацепит тебя однажды, вот тогда поймешь. Им непривычно, конечно. Я всегда первый на делянке, а ухожу затемно, когда все разошлись по домам и семьям. Мне— то торопиться некуда обычно.

Я бы работал и сегодня без обеда, привыкший не замечать голода за делом, но, памятуя о вчерашних обвинениях и обидах, обещал утром Марье, что приду. Она— то, может, и забыла уже, умотала к подружке своей, небось. Но то она. А я обещал и приду.

Взявшись за ручку двери, замираю. Отсюда чую ее запах и в груди теплеет. Дома. Ждет. Надо же… Всю дорогу шел и думал, как не хочу открыть дверь пустого сруба и убедиться: придумал себе все, дурень влюбленный. Но нет, сидит на скамеечке, картошку чистит. На плите пыхтит пузырями вода в кастрюле.

Огладив взглядом ее стройную фигурку, замечаю в оттопыренном вырезе платья черную полоску кружева. Просто кусок тряпки, а меня разрывает двумя настолько противоречивыми эмоциями, что они и существовать— то рядом не должны. Ноющая Где-то в груди нежность, что приняла подарок и надела. Явно же, чтобы меня порадовать, да? И в то же время, как вечная борьба черного и белого в человечьей натуре, снизу, от окаменевшего пресса дикое желание сорвать ее рывком с этого стула, разодрать простенькое платье и уложить на этот вот стол. Вот голод, который я терпеть и игнорировать никак не могу. Гложет днем и ночью хоть головой о стены бейся!

Отвернувшись от соблазнительно покачивающегося над ключицей локона, выпавшего из пучка, заколотого моим же, кстати, подарком, делаю огонь под кастрюлей меньше, чтобы не выбивало воду через край. А у самого вот так же все внутри бурлит. Где там вентель, чтобы сбавить градус напряжения? Хер тебе, Серега. Не предусмотрено комплектацией.

Я ведь в самом деле только на обед зашел. Ванька как в воду смотрел. Если дам себе волю, то на делянку сегодня уже точно не вернусь. Что мне один укус такому голодному.

Осматриваю приготовленные продукты на столе.

— Что у нас тут в меню? — если скажешь, как в том анекдоте старом, что ты, я даже обрадуюсь.

— Супчик думала сварить, — обернувшись, Марья смотрит снизу вверх. Взгляд ее задумчивый, но теплый. Вправду что ли рада, что сдержал обещание и пришел обедать.

Я всегда слово держу, Маша. Воспитан так. Сдохну, но выполню, если обещал.

— Олег говорил, что ты знатная повариха, — улыбаюсь, ополаскивая руки, достаю из шкафа нож, чтобы нарезать мясо. — Знаю, что хозяйки не жалуют помощников, но постараюсь не испортить твоей задумки.

Слышу, как подходит, сливает воду в раковину, моет очищенные клубни. Вода отскакивает, летит мелкими брызгами ей в лицо и Марья смешно фыркает, как девчонка. Повернув голову, улыбаюсь. Непривычно так… Будто мы и правда семья. Я не любитель готовки и считаю, как отец говорил, что каждому своя работа: мужику своя, женщине быт и все вот это, но покромсать ей мясо на шмотки для супа оказывается на удивление приятным занятием. Наблюдать за ней краем глаза, отмечая временами неловкие ее движения. Видать, не кухонная фея у меня девочка. Да и бог бы с ним с готовкой. Переживем как— нибудь. Не самое это в жизни главное.

Машенька что-то шинкует за моей спиной на большом, обеденном столе, чувствую ее спиной, не оборачиваясь и тепло растекается по телу. Ополаскиваю руки и нож, когда слышу сдавленное шипение. Оборачиваюсь.

Эх ты, повариха. На пальце над свежим порезом наливается насыщенная, бордовая капля крови. Марья поднимает руку, явно намереваясь засунуть пострадавшего в рот. Но я быстрее. Она даже не заметила, небось, как оказался рядом, перехватил запястье, слизывая кровь.

— Так быстрей заживет, — зрачок ее ширится, заполняя чернотой радужку. То ли от удивления, то ли от того, что руку так и не отпустил. Смотрю в ее глаза и тону, поглаживая шершавым пальцем стучащую в спринтерском темпе венку у основания ладошки. — Не как после упыря, конечно, но все равно быстрей. Не болит же уже?

Сморгнув, хмурит светлые брови. Качает головой, удивленно.

А ты думала, зачем псы раны зализывают?

Вот вроде городская, образованная девочка, а жизни совсем не знаешь. Чему вас в школах учат? Математике? А выживать не учат совершенно. Как щенки слепые приходите каждый раз.

— Напомни мне больше ножи дома не точить, — легонько касаюсь пореза губами. Рана, конечно, вот так на глазах не затянется, но кровь от волчьей слюны уже свернулась и не набухает нарывом под надрезанным слоем кожи. Отбираю нож, подвинув бедром от разделочной доски.

— Сам дорежу, а ты… что там по рецепту дальше? — Оборачиваюсь, уточнить, а она так и стоит, замерла. Дразняще близко. Тянусь, как завороженный, хватаю губы губами, тут же отстраняюсь, напоминая себе, что этого блюда в меню не значится. — Отомри, душа моя. Не доводи до греха.