Волчья Ягодка

Глава 23

Вечерний лес пахнет недавним дождем. Беснуется, штормит. Как меня прямо. Нестабильность погоды отзывается в душе, резонирует с мыслями, будто родная древесина ощущает эту борьбу. Знаю, что не во мне дело — в Яге, как всегда бывает. Лежу спиной на длинном, окаренном ещё с холодов бревне. Сереющее небо затягивает тучами, бездумно играю пальцами с травинками: щекочут руку, ластятся.

Там, в городе, я все внюхивался, вслушивался. Во вне и в себя. Думал грешным делом, ну чем Боги не шутят. Если встанет вопрос ребром, может, как Горыныч старший… но нет. Не мое это — в коробке из камня жить. Аж дышать тяжело в городе. Сминает горловину стальным удушьем смога, зверь внутри бесится, мечется в панике, воли просит. Обычно я ведь потому и ссылаю Олега решать вопросы. Ему и шум нравится, и суета. Сам выбираюсь редко, по случаю и не больше, чем на пару— тройку часов. Потом, вернувшись, перекинувшись долго брожу по лесу, возвращая в себя ароматы трав с кислинкой забродившего мха и щккочушей терпкостью д

хвойника.

Это даже не дело принципа, хотя тоже, как отец считаю, что где муж, там жена. Издавна женщина шла за мужчиной. В его дом, в его семью, оставляя все позади себя.

Прикрыл глаза, а все равно, как днём лицо ее задумчиво— напряженное вижу маяком для души. И ноет в груди сладко и горько одновременно. Хорошо, Олег ничего не сболтнул ей. Разве время, когда она всего и так боится? Пару дней переждать точно надо, а то и побольше.

Вспомнились слова брата, что тяну кота за причинное место. Мол, правду ей в лоб. А я не хочу так! Не хочу чтоб осталась из чувства ответственности и бремени вины. Не нужно мне подачек, проходили — на таком фундаменте и сарая не выстроить, какой уж там дом.

Хочу чтоб осталась ради меня. Вот такого. Как там Юля говорила: столичным щеголям не конкурент. Тут и спорить нечего: рядиться не люблю, руки вечно шершавые, небось корябают кожу нежную… Говорю, как есть, без светских реверансов… Но другим не стану, лет уже под сраку, куда там в 40 ломать себя по новые лекала. Тут либо такой по душе, либо хоть ты кол теши.

Давно уж к Севе ушла, если верить Олегу. Что там делает? Нет, я знаю умом, что шаман точно не посмеет. Не теперь. Даже если и было у них что-то. Если б было, разве б позволила Мария? Она, конечно, не такая. С другой стороны, про Юлю тоже думал, что не такая. Слепой в своей одурелой привязке. Кто мешает и тут так же ошибаться?

Надеюсь, не расскажет ей Всеволод. Чем память чистить ей, так лучше и не рассказывать, пока нет особой веры, что не зря…

Сходить надо в храм, разогнать их посиделки. Сколько можно в самом деле.

— Разминулись вы, — в доме шамана все ею пахнет. Всеволод привычно спокоен. Ровный взгляд, такое же ровное дыхание.

— Давно?

— С четверть часа.

— Что делали тут? — зверю не нравится, что она вообще здесь околачивается. Мне тоже, но я пытаюсь думать головой. Почему пошла к Севе? Не к Полине, ни к кому— то ещё из девок наших. К Севе. Запах ее пробирается в мозг, затапливая сознание. Ненавижу это ощущение созависимости и безволия.

— Разговаривали.

— Клешнями тянуть? — раздражённо могу в руках вынужденный из кармана брус.

— Я ей все рассказал. Как есть.

Договорить не успевает, сгибается надвое. Мне даже шевелиться не надо. Просто спустить с поводка зверя.

Я здесь вожак, шаман. Знаешь, что бывает, когда младший в стае идёт против альфы?

23.1

Я здесь вожак, шаман. Знаешь, что бывает, когда младший в стае идёт против альфы?

Рассказал, зараза! И этот туда же. Внутри шторм. С одно стороны бежать за ней пока сама не сбежала от новостей. С другой выяснить сначала, как отреагировала, а с третьей — прибить! Заслуженно, между прочим.

— Скажи мне, шаман, когда это я дал позволение лезть в мою личную жизнь? С каких пор стая решает за вожака, что как и когда ему делать? — голова опущена, светлые патлы свисают вниз. Даже если бы и хотел разогнуться — зверь не позволит. — Как с ума все посходили! — волк внутри хочет сломать его, наглого, посмевшего даже просто остаться наедине с его истинной. Приходится контролировать и себя, и его. Убивать Всеволода я, конечно, не собираюсь. — Это мое личное дело. И если бы я даже решил вообще ничего ей не говорить — это тоже мое право выбора. То, что я ваш вожак не дает вам права! — правильно говорят, что люди считают доброту слабостью. Я слишком много позволяю им. Нужно было держать в ежовых, как отец — лишний раз пасть открыть боялись. Нет же, либерал чертов, распустил. Равенство братство, леший вас всех раздери!

— Вышло так. Увидела меня она, — хрипит шаман, но не сопротивляется воле альфы, не выступает против, еще ниже слоник голову, опирается на руки. — Может, стоило сказать, что привиделось? — Смелый и наглый, еще находит сил улыбаться! Прибил бы!

Вместо этого отпускаю, медленно цедя воздух сквозь дрожащие еще от гнева ноздри, успокаиваю и зверя, и себя.

— И что? — Сева, сев на свою лавчонку тоже медленно выравнивает дыхание. — Бежала, сверкая пятками? — Молча пожимает плечами. Явно считает, что поступил правильно. Какие все умные — аж тошно! Легко судить, не поносив чужих ботинок— то!

Махнув рукой, разворачиваюсь и выхожу, бросив на прощание:

— Однажды и тебя догонит, вот тогда поговорим, если доживу.

Нужно найти её что ли. Куда пошла? В дом? В лес? Отпустил же, дурак бедовый. Вывалил на девчонку все вот это и даже не проследил. Разминулись! Прибить мало!

— Сергей захарыч! Отужинаете? — как всегда в центре поселения жгут вечерний костер. На специально составленных бревнах треть поселения — не меньше. У нас всего— ничего развлечений тут, так что такие вот вечерние посиделки после рабочего дня — дело привычное и любимое. Круглый год, даже зимой в мороз и то сидят. Раньше я часто тоже выходил, а после возвращения из— за грани все реже. Очень уж раздражали сочувственные взгляды. Вроде поутихли уж, а осадок все равно скребется на душе. Мне уж лучше пробежаться или дома на крылечке постругать что-то. Уже собираюсь крикнуть, что не в этот раз, как замечаю ЕЕ. Чуть поодаль, стоит с Полинкой, какая— то растерянная, отрешенная. Полька явно уговаривает к костру идти. Вот и за руку уж тянет.

Что ж, может так и лучше оно. Меняя курс, подхожу туда, где сидят мои орлы. Натрудились за день, небось. Я еще уходя им задание выдал. Знают же, что спрошу по возвращении, как с понимающих. И раз глаза никто не отвел, значит не халтурили.

Макар двигается влево, освобождая мне место на бревне. Вот хотел как— то лавки им сделать, а нет, говорят, бревна они самобытнее. Плюнул. Бревна, так бревна. Хотите, как куры на насесте — да во славу Богов сидите на здоровье.

— Ну— ка орёл, поделись инструментом, — киваю на старенькую Макаркину гитарку. Сидит трынькает что-то невпопад.

— Так ведь гитара как женщина, Сергей Захарыч, любимой не делюсь, — скалится, остряк. Думаешь сделал меня, малец? Не дорос еще.

Над поляной повисла тишина — ждут, наблюдатели. Улыбнувшись, ищу глазами Марью:

— А мне чужих не надо, своя есть, — прищурившись, снова перевожу взгляд на парнишку. — У тебя третья струна цепляет. Любовничек.

Макар, краснея, под смеш дружков, протягивает инструмент. Непривычно, аж пальцы как будто деревянные. Сколько уж не брался— то? Не слушаются, как первый раз. Подтягиваю колки. Мало что цепляет, так мне и пониже надо строить, чем Макарке— то. Прохожусь по струнам, прикрыв глаза вслушиваюсь в звучание. Когда— то я ведь часто вечерами бренчал у костра на радость девкам.

— Спойте, Сергей Захарыч, что ж вы только подержаться взялись? — усмехаюсь на очередную шутку своего подопечного.

— Ох и длинный у тебя язык, Макарка. Доведет тебя однажды.

— До кудава? — изогнув бровь не сдается, желает все за собой слово оставить.

— Поживем увидим.

— А мы поживем, да? — как дал бы по шее! Сопляк, а туда же.

Вместо ответа прохожусь перебором по струнам.

Звени росой пожухлый лист,

Ветрами вой тоски напевы.

Я расскажу вам о любви,

О волчьей верности и вере.

Притащила— таки Полинка Марью к костру! Нашептывает что-то. Жаль не слышно отсюда. Вроде притихли все, а все равно за своих же голосом, да гитарой теряется тихий шепот. Смотрит на меня, шкурой чую, что смотрит. Поднимаю глаза, ловлю взгляд.

Под кроной ласковых берёз

В пьянящем свете полнолуния

Волк клятву верности принес –

Невеста оказалась лгуньей.

Что ж ты глаза прячешь, Машенька? Ужель правда глаза колет? Ты ведь тоже уехать хочешь, да? Знаю, что хочешь.

Он сам не рад был, что попал:

Душе звериной не прикажешь.

Псом верным руки ей лизал

Вдоль пальцев тонких до мурашек.

Не обещал ей мир к ногам,

И не готов был бросить стаю.

Она шепнула, войдя в храм:

"Я жизнь твою не принимаю".

Усмехнулся, склонившись, за пальцами своими смотрю, как струны на ладах перебирают. Чувствую, как шумно, напряженно сглотнул справа Ванька, как грустно вздыхает Аленка через два посадочных места.

Звени тоской пожухлый лист,

Ветрами вой тоски напервы.

История о том, как жизнь

Волк отдал за любовь и веру.

— Возвращаю твою любимицу, Макар. Береги, как бы не сбежала.

— Так ведь ног не имеет, Сергей Захарыч, куда ей?

— А порою для того и ног не надобно, чтоб сбежать. Можно вот так сидеть, как мы с тобой сейчас, а уже все — не твое ветренное счастье— то, — цокнув назидательно языком, улыбаюсь. — Так что отужинать звали, а сами не кормите. Я вроде как заработал вон даже. — Аленка смеется рядышком, подскакивает к кострищу где рядом, в вырытой и выложенной камнями яме жарится мясо, накладывает на тарелку несколько крупных, сочных кусков.

— Приятного аппетита, — поднявшись из вежливости, благодарно чуть киваю головой, принимая угощение из рук юной волколачки. Красивая девка будет. И воспитана хорошо. Повезет кому— то.

Вместо того, чтобы сесть назад на пригретое место, иду туда, где Марья с Полиной сидят.

— Позволите, девушки? — вздрагивает, поднимает пьянящий свой взгляд, аж дрожью по телу расходится погляд этот… — Разделишь ужин со мной, Марья? — видишь, при всех прошу. Что скажешь, девочка. За тобою выбор.