Волчья Ягодка

Глава 53

Отсюда цветок видно так ярко, что слепит глаза. Иногда приходится хвататься почти вслепую. В глаза летит мелкая листва и мусор, видно из — под подошвы Ильи. Других — то мы уже обогнали.

В какой-то момент мы с ним оказываемся почти на равном расстоянии от цветка. Он справа, я слева. Ему лезть сподручнее, там ветка удобно растёт, даже тянуться не нужно, со мной рядом тоже есть, но сломанная, острым зубцом торчит, как штык из башни замка. Ни дать ни взять защита от врагов.

Илья поднимает взгляд. Оба ухмыляемся, дух соперничества пьянит, заставляя рисковать. Звериная сущность требует доказать своё первенство в этой схватке.

Три секунды на принятие решения.

Повиснуть на ней без вариантов, но могу успеть дотянуться до цветка и сорвать, если Богиня позволит. Рисковых она любит, сама такая.

Выпрямившись, отталкиваюсь ногой от ствола и прыгаю вперёд, метя, хотя бы секунд на пять, зацепиться за колючий выступ. Смотреть, за что хватаюсь не могу — нужно следить за цветком, сорвать его у меня один шанс, потому что потом я просто полечу вниз.

В тот момент, когда пальцы смыкаются на черенке цветка, вторую руку прошивает такая резкая боль, что я чуть не разжимаю руку. Даже не глядя могу сказать, что, напоролся — таки, всею ладонью. Пропорол знатно, судя по всему. Девки орут, в ушах звенит ветер. Что там говорят: рождённый ползать летать не может? Лечу вот.

Рука онемела, пальцы не слушаются. Как ей зацепишься — то? А во второй луноцвет же. Земля родная всё ближе, ветки шлёпают по роже и отчего-то кажется, что это Марья меня хлещет. За мальчишеское сумасбродство. Так и вижу её злую, с сияющими глазищами, выговаривающую мне что-то вроде “дался тебе этот цветок, Серёжа, лет— то тебе сколько”.

Серёжа… Прям её голосом в ушах. И вроде бы много мне лет, но в этот самый момент, как будто снова семнадцать. И море по колено.

Победив, наконец, судорогу в пальцах, хватаюсь наугад. Шиплю от боли, мышцы дрожат.

Вишу на одной руке, чувствую, как кровь в рукав рубашки тонкой струйкой. Противно до чесотки. Рука скользит по узкому суку, поспешно убираю за пазуху честно добытый трофей. Теперь вот двумя руками— то я боец.

Спускаюсь на ветку покрупнее, прохожу аккуратно до ствола — пять шагов всего, но дерево шатается под подошвой, присаживаюсь, прислонившись к тёплой коре. Кажется, будто впрямь слышу, как текут соки по древесине, как шуршат в ней мелкие насекомые. Отдышавшись, щурюсь, разглядывая толпу. Отсюда сквозь листья немного рассмотришь. Разминаю руку, кровит несильно, но ноет противно и оттого спускаться сложнее будет.

— Цел? — Кричит сверху Илья.

— Жить буду, — задрав голову, ищу его белую рубаху взглядом.

Спускаюсь гораздо медленней. Торопиться уже некуда, да и налетался на сегодня.

Помню, в тринадцать упал я с этого дуба. Ох и наподдал мне отец тогда. Не за то, что полез, а за то, что не подумал обо всех кругом. Что мать волноваться станет, что лечи меня теперь. Руку тогда сломал себе. Болело до звёздочек в глазах. Так, ещё и отхватил розгами. Первые мои были. Отец так и сказал: раз шкодить дорос, то и до наказания тоже.

— Ну Вы, Сергей Захарыч, даёте! Ужель стамеску мою спасали? — Макарка конечно, в первых рядах у дуба трётся. Вездесущий пацан. Головная боль отцу.

— Так ведь жалко инструмент. А тебе два наряда по уборке лесопилки. Подумаешь как раз, почему нельзя стамески на кон ставить, — пацан наигранно хватается за сердце. Но дальше я уже не слушаю, потому что родной, самый лучший в мире запах пробирается в грудь. Велька за руку тащит за собой Марью. До ушей долетает его задорное, восторженное по— мальчишески:

— Он же для тебя, Маша! Идём, ну. — Нукает. У меня набрался, что ли, дурной этой привычки?

— Не понукай, орёл, — перевожу взгляд на Марью, силясь понять, что на уме у неё. Личико бледное какое— то, неужели яд ещё не весь повышел из крови?

— Не хорошо тебе, Марья? — забыв про цветок за пазухой, жадно жру её глазами, желая убедиться, что всё нормально, цела и здорова. Киваю сам себе. — Принёс вот тебе, примешь? — настрадавшийся под рубахой луноцвет, выглядит так, будто только сорвали. Сияет — аж щурюсь.

Когда лез, был уверен, что от цветка— то она не откажется, а сейчас вдруг сковало все льдом. Казалось бы, растение предлагаю, а как будто снова себя. На глазах у всей стаи почти.

— Бери не бойся, ни к чему тебя не обяжет, — разбавляю повисшую паузу скупым пояснением. Может, она решила, что ритуал какой или ещё что.

— А тебя? — кусая губы, Маша переводит взгляд с цветка на моё лицо. Яркий лунный свет с лепестков бросает на её губы блики. Целует их сочную, розовую мякоть своим белёсым, холодным касанием.

— А я и без цветов тебе по гроб жизни теперь обязан.

— Почему?

— Боги так решили, — пожимаю плечами. Рука тут же отдаёт болью. Стараюсь не морщиться. Как— то нехорошо перед всеми— то. Не мальчишка же.

— Боги значит, — звучит Марья совершенно безрадостно. Обычно девчонки визжат от радости, на шею герою кидаются, а моя как Снегурочка со льдинкой в груди.

— Бери, Маша! Это же… — встревает Велька, но прячет взгляд после моего злого рыка.

— Это вечный цветок, Марья. Только тебе теперь предназначенный. Без тебя погибнет.

— Как это вечный? — вновь прыгает взглядом по подношению. А кажется будто вместе с ним и ладонь его держащую оглаживает. По телу проходит волна дрожи, добавляя к напряжённому нетерпению ещё и порцию жара.

— Как волчья любовь и верность, душа моя. Пока жив буду не завянет у тебя подарок мой. Поставишь в воду и будешь кормить добрым словом. Знаешь говорят как, оно и кошке приятно.

Ну, давай уже, Машенька. Что я перед тобой стою, как нищий перед Богиней. Решайся уж.