Волчья Ягодка

Глава 41

Кладут. Велька, тоже смурной, стоит, опустив лохматую голову.

Шесть утра — у нас всегда работа начинается рано. Встаем все по солнцу, многие окон не занавешивают даже — как зарядил луч в глаза, лучше любого будильника. Кстати, будильник выключил и спи себе дальше, а солнце так просто не изолируешь: пока встал окна закрыть, уже сон разошелся. Нас еще с детства отец выдрессировал.

— Алексей?

Достаточно просто имя назвать, вскидывает голову, поднимается с бревна. Работу еще не начинали — ждали ж очевидно раздачу на орехи.

— Виноват, Серег. Даже спорить не буду.

А толку спорить. Самодуром я никогда не числился, каждый раз честно разбираюсь, не гребу всех одной косой.

— Не доглядел я, — видно по тому, как кидает на Вельку взгляды, что сам себя гложет мыслями, а что если. Что если бы меня не было в селе? Или Марьи? Что если б не спасли мальца? Нет суда более жестокого, чем тот, что сам над собой вершишь, если ты, конечно, адекватный и по совести живешь. Леха — хороший мужик, дельный, но и его не могу оставить без наказания, потому что кроме человека в нем еще и волк. Зверь, которому спустили провинность — неуправляемая бомба отложенного действия. Либо волк чует, что за любое неповиновение его ждет наказание, либо завтра у тебя бунт среди своих же.

— Сколько? — поворачиваюсь к Вельке. Морщится, бросает виноватый взгляд на Алексея.

— Не надо может?

Смотрю на него строго, качаю головой.

— Не ты ли в беты метишь, друг? — сжимает кулаки, вздернув подбородок крепко стискивает губы до белесой полоски. Рывком выплевывает воздух через рот, будто отравленный, распрямляет понурые плечи.

— Если бы я был бетой, и пострадал ребенок, то десять. Но ребенок тоже виноват. Так что поделить справедливо. Десять и три.

Леха поднимает брови, Ванька качает головой, то ли удивленно, то ли в восхищении. Даже остряк— Макар и тот цокает языком с явным почтением. Велька вопросительно смотрит на меня, ждет одобрения или порицания. Киваю, положив руку ему на плечо.

— Тебе пока нельзя после вчерашнего. Рассчитаешься дежурствами. Будешь женщинам помогать физической силой, пока мужики на делянке, — самое нелюбимое для подростков. Это до 8–9 мальчишки возле мамок и нянек крутятся, а дальше стыдно им уже. Хотят взрослыми быть, заниматься мужскими делами.

— Понял. Сколько?

— Неделю.

— Сейчас приступать?

— Нет, останься. На плоды своего непослушания смотреть. За проступки нужно отвечать в полной мере.

Перевожу взгляд на Алексея.

— Десятку тебе пострадавший определил. Оспаривать будешь?

Расстегивает пуговицы на серой своей рубахе: — Если б мой сын по чужой халатности пострадал, я б настаивал на пятнадцати, — отложив одежду, сам подходит к ближайшему стволу молоденького деревца, обхватывает, обнимая руками, вжимается грудью в кору.

Макар протягивает мне березовый прут. Молодой, гибкий. Пробую его в руке, проверяю гладкость. Цели превратить спину Лехи в кровавое месиво у меня нет. Ровные прутья меньше рвут кожу при ударе. Примеряюсь: метровый прут, свистнув, изгибается, разрезая воздух. Велька вздрагивает. Детей у нас не порят — нет смысла. Их звери спят до совершеннолетия и обычно не требуют грубой, физической дрессуры.

Первый удар ложится поперек спины, расчертив красным следом от лопатки до плеча. Леха подбирается, молчит. Чувствую напряжение стоящего рядом Вельки. Если уж метишь в беты, так привыкай. Вынес приговор — будь любезен исполняй. Хоть он тебе брат, хоть лучший друг, хоть даже собой в схватке смертельной закрыл. Дружба дружбой, а держать стаю в порядке может только сильный духом зверь. Тут панибратству не место.

Бью не со всей силы, так что только к седьмому удару кое— где прорвало кожу и прут окрасился кровью оставляя после себя теперь не только красные разводы, но и мокрые алые следы. Бросаю взгляд на Велимира, прежде, чем примериться снова. Не отворачивается и не закрывает глаз. Не ошибся я все же. Не только Бета, Альфа из него тоже вполне достойный выйдет. Парень растет честным, верным своей стае и справедливым — крайне важные качества для вожака.

После пятнадцатого удара, ломаю прут пополам, как положено по традиции, кидаю под ноги пошатывающемуся Лехе.

— Оборачиваться не смей. Сегодня ты не работаешь, — кивает, морщась, тяжело опускается на бревно, где оставил рубаху. Теперь уж не наденет точно назад. Куда там.

— Расходимся. Работы непочатый край, — делянка тут же приходит в движение. — Вместо старшего я сегодня.

Споро раздав указания, нахожу глазами Вельку. Сидит рядом с Лехой. Говорят о чем— то. Мальчонка несмело улыбается, а бригадир легонько прихлопывает тощее плечико.

— А ты в наряд давай. Твоя вахта начата. Марш, — подорвавшись, замирает, мнется.

— Ночую я сегодня где?

— Дома, — заметив свет надежды в глазах, коротко качаю головой. — У Демьяна.

Покорно кивнув, разворачивается и плетется к селению.

— Жена дома? — присев на нагретое мальчишкой место, смотрю как липа мерно колышет листьями. Леха кивает, тоже глядя перед собой. Утро пахнет росой и свежестью, от сидящего рядом несет железистым привкусом крови. — Иди пусть подлечит тебя. Выпустишь волка — три шкуры сдеру.

— Да ну тебя, Серега. Не вчера ж родился. Рад, что Вельку спасли. — Встает, протягивает руку. Жму искренне, не тряся, чтобы не мучить беднягу и без того не сладко ему. Помню, мне в 17 отец щедро двадцатку выписал. И тоже оборачиваться запретил. Болело так — я на стены лез с воем. Зато на всю жизнь запомнил.

— Завтра уеду в город за провизией к свадьбе. Останешься на лесопилке за главного. Не просрите заказ. Два дня осталось всего. Так что утром перекинешься перед работой, чтоб о деле думал, а не как прилечь быстрее.

— Будет сделано, шеф.

— Иди уже, да баб не пугай спиной своей. И так полсела слабонервные. Пройди чтоб меньше видели.