Волчья Ягодка

Глава 34

Сева выдал мне светло — бежевую то ли рубаху, то ли платье из грубого, немного колючего льна. Простое, широкое, бесформенное, оно тянулось за мной балахоном, подолом заметая травинки на храмовом полу. От самой ткани так же пахло разнотравьем, пчелиным воском и совсем чуть — чуть ладаном. Слишком большой ворот, свободно прихваченный красной лентой, все время норовил слететь то с одного, то с другого плеча, приходилось его то и дело поправлять.

Набираясь духу, взглянула на потолок. Высокий купол Храма все так же зиял круглой дырой, пропуская солнечный свет на тотем их богини.

Только в этот раз я замечаю, что под фреской купола тянутся в шеренги стеллажи, на которых аккуратными рулонами, словно из фильмов, сложены стопками рукописи.

«Что ж. Пора».

Беру щенка на руки.

«Господи, как же мне страшно!» Сердце грохочет в груди, с силой ударяясь о ребра. Мне физически больно от этого ритма.

Волчок дрожит мелкой дрожью и мне даже слышится тонкий, испуганный скулеж. Как будто он и правда очень храбриться, но ему до чертиков страшно, как и мне.

Даю себе или нам двоим время, привыкнуть, примириться друг с другом, Тяну руку, медленно касаясь мохнатого бока. Велька замирает с этим моим прикосновением, и я уж думаю, что поспешила и не стоило его вот так, дополнительно трогать, когда мохнатая башка укладывается мне на плечо и мокрый нос тычется в мочку уха. Он протяжно и горько выдыхает.

— Походим с тобой ещё чуть — чуть, ладно? Потерпишь? Мне попривыкнуть надо, — виновато ему шепчу, пытаясь сглотнуть тугой комок внезапной обиды на весь мир, за себя и за него, пусть я все еще мало осознаю, что это в самом деле может быть человек. Ребенок. Брошенный, одинокий, предоставленный сам себе.

«Как ты, Маня».

Ну— у, у меня была мама, пусть и не долго. Она меня и правда любила, очень. А вот отец… а у него никого нет. Совсем.

Вновь похлопываю и медленно поглаживаю щенка по боку. Кого я на самом деле успокаиваю? Себя или его?

Задумчиво рассматриваю стены Храма, обходя его по кругу: насколько хватает глаз, они расписаны образами лунной богини. Светлые лики, озаренные внутренним свечением, и темные, будто подернутые дымкой — двуликость как она есть. На выступах стоят сосуды замысловатой формы, в них неведомые мне зелья довольно странного цвета, иногда кажется, что они внутри их клубиться то ли огонь, то ли злятся маленькие грозовые облака, запертые в пузатом стекле. Все, что им остается — играть тенями на образах. У дальней стены огромный камень с возвышающейся на нем чашей— купелью.

— Пойдем, поглазеем, чего там? — подхожу к чаше, заглядываю и тихо выдыхаю, когда вода, как живая ни с того ни с сего идет рябью, рассеивая наше с Велькой отражение.

— Ну его в баню, да? — хмыкаю, поспешно отшатываясь. — А то нам тут не только волколаков придумают, а еще какого водного духа.

Шершавый язык проходится по моей щеке, как будто в попытке успокоить, а я морщусь, вздыхая.

— Давай договоримся? Будем обниматься когда тебя в ребенка вернем? Вот даже можешь меня расцеловать, ладно, так уж и быть. Только мне очень и очень твоя помощь понадобиться, Велька. Я тебе признаюсь, — перехожу на еле слышный шепот, — мне до ужаса страшно. Тебе ведь тоже, да? Давай бояться вместе?

Подхожу к тому самому месту, где, очевидно, Сережа провел ритуал обращения.

Он его спас. Сохранил жизнь.

А что я? Смогу ли сотворить чудо?

Усаживаюсь по— турецки в тот самый круг, состоящий из остроносых ножей? Клинков? Не важно, в самом деле, выглядит все равно диковато. И я с истерическим смешком вспоминаю, что думала в первый день о всех этой деревне. Сектанты. Старообрядовцы. И вот, пожалуйста, не прошло и трех дней, а я уже сама участвую в каком-то ритуале!

По коже вновь проходиться липкий, холодный озноб, напоминая, что я вообще не принадлежу этому миру, все, что происходит какая— то дикость!

Щенок, будто бы чувствуя мой раздрай, неуверенно ерзает на руках, попискивая совершенно не по— волчьи. Опускаю взгляд, всматриваясь в звериный зрачок.

— Ты же там, да? — шепчу, проводя пальцем по надбровной дуге щенка. Кутаю его в вывернутый наизнанку сарафан, медленно раскачиваясь из стороны в сторону тихо напеваю:

Спи один глазок скорее,

Спи другой,

Пусть стучит— стучит сердечко

Под рукой.

Первый сон летит неслышно,

Баю— бай,

Засыпай, мой родной,

Засыпай.

Велимир замирает, спелёнатый ну точно малыш. В моих глазах собираются слёзы, и я часто смаргиваю, позволяя им сорваться вниз, теряясь в его мягкой шерстке на мордочке.

А когда заснут большие города,

И луне приснится добрый сон тогда.

Строго тётушка луна глядит на нас:

«Не забыли вы, друзья, который час?»

Протянув ладонь к одному из клинков, с силой давлю пальцем. Острое лезвие раскраивает подушечку, тонкий прокол наполняется кровью, сворачиваясь в рубиновую каплю. Как было велено, провожу ею сперва по— своему, а затем и по лбу волка. Кусаю губы, в надежде, что все получится, потому что… потому что я сама, как этот маленький одинокий волчок выгрызала себе путь к достойной жизни, пыжилась и пыталась сделать себя сама и ни одна живая душа не желала в этом помочь. Только утопить, придушить, прижать. И сейчас, отчаянно хочется, чтобы Вельке повезло больше, чем мне. Чтобы он знал, что он нужен, что его не бросят, что о нем позаботятся.

Мне кусочек одеяла и тебе.

Напеваю тихо, глотая слезы.

Мне кусочка будет мало и тебе.

Мы прижмёмся тесно— тесно, как всегда.

Два кусочка снова вместе: ты и я.

(Автор стихотворения: Мила Веснушкина)

Тело волчонка пронизывает крупной дрожью, он мотает головой, выгибается страшно, мне на миг даже кажется, что вот сейчас хрупкий хребет точно переломит в обратную сторону, настолько тело щенка выкручивает дугой. Но, я продолжаю держать крепко — крепко.

— Вернись ко мне, — бормочу без остановки, шмыгаю носом, — я с тобой, вернись.

Тело волка в моих руках стало оборачиваться, принося с собой слишком громкий звон. В висках застучало и весь зал будто кругом пошел. Поплыли стеллажи у стен, ряды стали неровными.

«Только не хватало еще раз в обморок грохнуться!» — облокачиваюсь на тотем, передавая деревянной деве большую часть нашего общего с пареньком веса.

Два желания борются между собой: рассмотреть, запомнить все и не видеть, закрыть глаза. Но побеждает первое. Не могу оторвать взгляд от оборота оборотня. Тело застыло каменным изваянием, я как будто сама стала тотемом, слилась с ним, приросла человеческим придатком, в то же время не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

В туман, охвативший тело волчонка, принес с собой холод и все разом ощущения обострились. Я отчетливо услышала, как шумит за Храмом лес, Где-то совсем рядом, ухнула сова, вороны на другой стороне возмущенно хлопают крыльями. И странный, потусторонний шепот в ушах:

«Смотри, смотри… смотри, запоминай…»

Сквозь прикрытые веки вижу, что удалось. На руках лежит уже не животное, а худенький, долговязый паренек, по уши замотанный в мое платье.

Напряжение всего ритуала накатывает разом: у меня стучат зубы, я дрожу и плачу. Облегчение, неверие и… пустота.