Волчья Ягодка

Глава 25

Ну вот… Опять выкает. Чудачка ты, Маша. Ты еще на колени к Польке залезь лишь бы от меня подальше. Ты из— за новостей Всеволодовых боишься или от того, что в срубе случилось?

Поймать, говоришь? — чуть развернувшись, гляжу в красивое ее лицо. Выговориться хочешь? Не к месту, Машенька. Ну, боги с тобой, говори раз приспичило.

Сажусь так, чтоб некуда больше двигаться. Разве что столкнуть всех с бревна. Нет бы просто поесть спокойно, без выяснения отношений! Ну что за народ женщины. Сначала говорят, потом думают.

От колючих ее обвинений, желваки сами собой пляшут по скулам. Ведь права во всем, в самом деле привык забивать дни работой, делами какими— то. Одному хоть удавись пусто в срубе, и возвращаться туда никакого желания. Голые стены не подарят ни тепла ни уюта. Не там тебе дом, где койка и ночлег. И вот вроде бы есть у меня все, а на деле — неприкаянный уж сколько. Пока не познакомился с Юлией, не замечалось. Жил себе вольным ветром и не чувствовал дыры в груди. Правильно говорят — не попробуешь, не узнаешь. А потом… пусть с Чертогов подземных Кир меня вернул, память осталась. Хорошо помнится, как тепло бывает внутри, как тянет невидимыми канатами и так тоскливо без родной души рядом… Пусть привязка и сгорела вместе с очищением в горячей Смородинке, все равно уж есть, с чем сравнивать. Пришлось искать, чем заполнить пустоту эту. Вот и погряз в делах— заботах, совсем уж забыв, что люди отдыхают иногда, что домой являются не на пару часов дух перевести, а ради ужина совместного. Да и не ждала она меня к ужину. Марья— то. Погоду хорошую, чтоб уехать — вот что она ждала, а не моей компании.

И что ей ответить на глупые эти обидки? Что не хотел смущать? Давить не хотел? Что не ручаюсь уж сам за себя. Смехота — взрослый мужик, а сам себя боюсь — наедине оставаться, чтобы не сорваться опять и не нагородить чего.

Потом первая же жалеть будешь, Марья. Не хочу, чтоб жалела. Чтоб ругала себя, желая забыть поскорее.

Молчу. Правду ей не скажешь, а врать не в моих правилах. На лжи далеко не уедешь.

Морщусь от скупой похвалы. Красивая песня! Ну подумайте. Я ей душу на тарелке, а ей песня красивая. Как вас женщин понять? Никогда не был в этом деле мастером. Не в любви же внеземной тебе признаваться в открытую на второй день знакомства. Кто ж поверит в здравом уме. Да и на что тебе любовь моя? В коллекцию? Ты там вроде собирала, да? Как запишешь? Покорен в рекордные сроки?

Поля чуть отодвинувшись, увлеченно жует поданный Аленкой ужин, отчаянно делая вид, что разговор наш ее не интересует. Остальные тоже стараются. Над поляной гул тихих бесед тут и там. Но я— то знаю, что и глаза, и уши все улавливают. У нас всегда все на глазах у людей. Радость поровну на всех и горе так же. В первый раз я не таился вовсе. Открыто привел, невестой представил с порога, только пересекли черту селения, праздник устроил в ее честь. Костры жгли, песни с танцами… Все кругом радовались, как за себя, подшучивали даже. Вон как вышло… Знаю, что в этот раз каждому страшно. Слишком похожи они. Избранные мои. Как насмешка от богов.

Вот сама же говоришь, Машенька, что уехать не передумала. Колкий тон фразы больно кусает нутро. Мощусь, с трудом сглатывая недожеванный кусок мяса. Жестокая ты, кусачая, как голодная ласка. Мелкая какая, а зубы — палец прокусит, если забудешься. Кровит теперь от зубов твоих, знаешь? Да откуда тебе…

Макаркина гитара жалобно крякает сорвавшейся струной, аккурат под ее “наелась”. Вот тебе и финальный аккорд, Серега. Минорный.

Поднимается, глаза прячет. В тяжелом молчании мой усталый вздох летит над поляной. Кажется громче раскатов грома. Тру шею, на загривке. Тошно — сил нет. От свидетелей. От того, что все все знают. Умом понимаю, что не со зла, что каждого здесь касается наша с Марьей ситуация, а все равно злость берет. Я ведь потому и подсел при всех, чтоб просто поужинать вдвоем без выяснения отношений, но нет же… Понесло ее. Чего, спрашивается? Знал, что один на один станет вопросы задавать. Не хотел объясняться. До сих пор от злобы на Севу клокочет все. Вроде как и не его вина, раз застали с поличным на обороте, а все равно прибить готов за такую подставу. Надеялся, что при всех не рискнет. Смалодушничал.

Костер весело трещит, разбрасывая в верх яркие искры. Оранжевые языки отбрасывают яркие отсветы. Появилась такой же вот вспышкой, подожгла изнутри… Что с тобой делать теперь, Марья?

Что ж ты вынуждаешь щенком за тобой плестись, как на поводке коротком. Опять сначала сделала, потом подумала? Это хорошо, если вообще подумала о последствиях поступков и слов своих. Я ведь здесь любого одним взглядом в бараний рог скрутить могу, а ты из меня веревки вьешь, играючи. Не пойду за тобой — еще сильнее дуться станешь, вижу же, что клокочет внутри у тебя от желания приложить меня чем тяжелым. А пойду — как пес побитый перед стаей. Хорош вожак.

Вот и выбирай, Серега, что тебе важней: честь и достоинство или женщина.

Качнув головой, поднимаюсь, перешагивая бревно, оставляю тарелку вместо себя.

Далеко не ушла. Вон виднеется еще по дороге к срубу светлое платье ее. От одного силуэта все внутри плотным узлом стягивает.

— Постой, Марья! — ловлю ее тонкое, теплое запястье. — Ну что ж ты кусачая такая? Обидел разве тебя чем? — держу ее, не даю резвернуться лицом к себе. Тяну в сторону, зная, что за большим дубом, растущим напротив нашего главного дома, не будет нас видно. Упершись спиной в твердую кору, смыкаю руки на талии. Узелок пояска тычется в ладонь, вынуждая спуститься чуть ниже по телу. Дыхание сразу же сбивается, как будто вообще не обучен себя в узде держать.

— Ну давай, колоти уж. Разрешаю, — губы сами собой в улыбке растягиваются от растерянного ее вида. — Ты ж весь вечер только и думала, как меня огреть. Могла бы то бревно поднять, так прям им бы и приложила, да? — Такая близкая и не моя. Хоть вой, в самом деле.

— Ну? Чего ждешь? Ужель пожалела? — Что мне кулачки твои детские? Нет ничего больней взгляда этого холодного и слов кусачих. Не к месту про субординацию вспомнила? Так раньше надо было думать. Теперь— то всем и так все ясно. Я свой выбор только что публично сделал. Через себя перешагнул, через гордыню. Пошел за тобой, покаянный, как грешник на искупление.