Волчья Ягодка

Глава 36

Скамья давит в хребет. Всхлипы ее давят на нервы. Дивия, чем я так тебе не угодил за жизнь, светлоликая? Не безбожник ведь, за что?

Бросить бы все к чертям и в спячку на неделю, как медведи. Так ведь их вот и на пару часов оставить боязно одних. Чуть не уморили парня, дурни.

Нет ничего тягостнее неведения и бессилия. Когда сидишь, смотришь и ничего не можешь сделать. От меня— то сейчас ровным счетом ничего не зависит. Только ждать, вглядываясь в сгорбленную родную фигурку, так лесково прижимающую к себе завернутого в тряпицу волчонка. Неужели в самом деле готова принять это все? Вот так просто взять и остаться здесь, с нами. Со мной. Напевать тихонько колыбельки, качая в руках наших детей, перебирать их волосенки, как шерсть на широком Велькином лбу…

Моя смелая девочка. Переборола— таки свой ужас перед собаками. Гордость за нее разливается по телу, с шипением химической реакции, гася горьковатый привкус безнадеги. Велька хрипит, изгибается судорогой тела. Марья сильней прижимает его в груди, будто готова свои силы пареньку отдать, если потребуется. Отчаянная. Отчетливо слышу все, что шепчет ему тихонько и, вопреки всему, зверь внутри щерится и зло рычит, пытаясь вырваться наружу. Вырвать за шкирку волчонка из ее рук, чтобы не смела гладить кого— то еще.

— Вернись, я с тобой, — шелест губ бьет под дых, сминаю пальцами деревянный брусок, чтобы сдержаться. Это человек во мне все понимает, а для волка на руках у Марьи, чужой щенок, пахнет не своим, а претендует на внимание и привязанность его истинной.

Знала бы ты, Машенька, как тяжко сейчас вот тут сидеть. И уйти не могу и находиться рядом — хоть все зубы в крошево сотри. Велька сильный зверь. Однажды он даже, возможно, смог бы оспорить мое право альфы, если бы захотел. И этот перспективный зверь лижет руки моей самки!

Стиснув зубы, закрываю глаза. Но волка не обманешь, ни темнотой, ни доводами разума. Он живет инстинктами и приходится буквально ломать себя самого, чтобы не помешать ритуалу. Чтобы не сорваться. Будь Марья уже помечена, зверь бы успокоился. Но для него она все еще свободная. Не принадлежащая ему полностью. А поэтому зверь не чувствует себя в безопасности, готовый разорвать любого, кто подошел достаточно близко. А тут я буквально в руки ей всунул волчонка.

Ну точно мазохист.

Поднимаюсь, едва очертания волка сменяются человечьими и замираю. Нельзя пока подходить, чтоб обратно не кувыркнулся. Вижу, как жмется к Марье, брус трещит под пальцами. Откладываю на лавку, чтоб не сломать. Жду, замерев, пока парень не придет в себя, не укрепится в человечьем теле. Ерзает, озирается, смотрит на Марью, насупив брови. Ее— то тут все знают уж. Сразу понял паренек, что к чему. Жду, что привычно отстранится. Не шибко он позволяет окружающим себя трогать. Каждый раз, как Аленка тянется приобнять, вместо того, чтоб тянуться к ней, шарахается. А тут сидит.

— Цел? — подхожу, не глядя на Марью, чтоб не сорваться. Протягиваю руку, как тогда, два года назад. Велька серьезно, коротко кивает. Не раздумывая, вкладывает свою ладонь, поднимаясь навстречу. — Пойдешь с Севой к нему в дом. Травницу тебе приведут. Выпьешь, что велено и поспи. Я зайду к вечеру, поговорим. — Мальчонка прячет глаза. Знает, что виноват.

— Спасибо, — как всегда немногословный. Маленький взрослый. Подбирает удобнее сарафан, которым его Марья кутала, бросает на нее короткий взгляд, тихо— тихо роняет — И вам.

Делает пару шагов. Ловлю за плечо.

— Где болит?

— Нет. Спать только хочу.

— Дойдешь сам?

— Дойду.

И вот хер знает, то ли проводить, то ли с Марьей остаться. В прострации ж явно сидит, девочка у меня. Вздыхаю. Очередной выбор без выбора. Оглядываю быстро Вельку, вслушиваясь в ощущения.

— Иди.

Оборачиваюсь к Марье. Сидит и не смотрит даже на меня. Вспоминаю, как отдернула руку, будто от прокаженного. Вздохнув, выдираю молча ритуальные ножи, отбросив небрежно в сторону, сажусь рядом. Тяну на себя, приобняв сгорбленные плечи. Оттолкнет? Воспротивится?

Что ж ты как неживая застыла, Машенька.

— Спасибо, Марья, — притянув к себе, касаюсь легонько губами светлого затылка. Пахнет не мной. Из груди невольно выползает глухой, недовольный рык. — Ты молодец. Спасла его.

“А меня спасешь?”

Поднимаю к щеке дрожащую ее ладонь. Прохладная и влажная, холодит кожу. Прикрыв глаза, прихватываю губами.

— Не люди мы, Машенька. Вот такие богами сделаны.

Молчит. Ну хоть не вырывается из рук— то. И ладошку не отобрала.

“А волчонка гладила недавно…”

— Останешься с нами? Насовсем.

“Со мной останешься?”