Волчья Ягодка

Глава 50

Странно, вроде бы навий мир, волшебные существа, не люди… а все выглядит примерно так, как у моей бабушки в деревне, куда меня отправляли родители на лето. "На свежий воздух, и бабушку порадовать" — объяснила мою ссылку мама. Откуда я приезжала загоревшая и вытянувшаяся за лето. Если подумать, только там и была по — настоящему любима и счастлива. Задумчиво веду взглядом по окрестностям: рядом с домом Волковых большая, просторная баня по обе стороны от которой братья разбили сад с фруктовыми деревьями. В конце сада — заросли малины. За домом пустая, засаженная декоративной травой и клевером земля. У других, я видела, разбиты огороды. У других… соседние дома аккуратные, ухоженные живописно выстроились как будто бы и рядом друг с другом, но все же в отдалении для необходимого каждой семье уединения. У некоторых кроме бань и саун, примостились хозяйственные постройки, курятники…

— И что было дальше, Маш? — выдернул из мыслепотока Велька.

— А?

— Ну, ты рассказывала про бабку свою, что знатная кухарка была.

— Да-да, вспомнила, — задумчиво почесала лоб. — О пирогах говорила. Съела их целый противень! На всю жизнь запомнила, что горячую выпечку лопать нельзя. С тех пор не ем пирожки с вишней, да и вообще пироги не особо ем.

Велька смотрит на меня с сомнением.

— Ни за что не поверю. Как ты, такая маленькая, могла столько съесть?

— А как в рекламе говорили: “ Налей ещё и отойди”.

Волчок смотрит непонимающе.

— Староверы, — бурчу под нос, — что с вас взять. Когда тебя там на учебу в город — то отправят? Всячески искушаться и познавать радости цивилизации?

Демонстративно закатываю глаза, а он, смеясь, фырчит.

— Городские у нас на работу ездят, в Могилёв — Кощеев. Среди жителей поселка есть и врачи, и парикмахераша, много кто еще, — машет рукой Велька, потому что ему, очевидно, совсем не интересно об этом говорить. — Да и сам город больше навий, чем людишек. Мало кто там всего лишь человек или не знает о нас. Но! Всё равно не верю, что смогла. Не меняй тему разговора!

— Во тебе зуб, — щёлкаю ногтем большого пальца по зубам. — Правда, съела большую часть того, что она приготовила. Было очень вкусно. Живот во— от такой был — демонстративно вожу руками, изображая барабан. — Потом меня эпично тошнило, рвало и вообще… чуть не померла.

— У нас дети почти не болеют, — с гордостью заявляет он.

— Это здорово, правда.

— И ты не будешь, как только получишь ритуальный укус Серого.

— Э— э, — тяну ошарашенно. — Не думаю что…

— Маша, — Велька накрывает мои ладони своими в одночасье становясь серьезным. Слетает с лица детская беспечность, тяжелеет взгляд. И вот не зря о них говорят, что притворщики, перевертыши. Сейчас возле меня нет десятилетнего мальчишки. — Ты точно его пара, уж поверь. Если бы тебя не принял лес, не приняла стая, если бы твоя душа ответно не тянулась сюда, к нам, к нашему Альфе я… — поджимает губы, — я бы шкуру никогда снять не смог волчью, так и бы остался зверем, не услышал твой зов. Ты ведь не только ему нужна, всем нам! Мне.

— Ой, всё, перестань, — улыбаюсь кривой улыбкой, пытаясь не проронить непрошеные слёзы, что стоят в глазах.

— Не всё, — строго, с полным металла голосом, возражает он. — Не могу промолчать. Ты видела меня, а с ним будет ещё хуже, если уйдёшь. Он в зверя превращаться будет медленно. Мучиться будет, есть перестанет, разговаривать. А потом от тоски подохнет. Без тебя. И я за ним следом. Нет у меня никого, кроме него и тебя. Я ж подкидыш… сперва он меня спас, потом ты. Никого больше нет. И не будет.

— Веля!

— Не злись на стаю… на Польку и Севу. Альфа запретил болтать. Шаман вон только и рискует, головой причем.

— Почему запретил? — шепчу тихо. — А может мне надо знать. Почему за меня решил? — Чтобы из— за чувства вины не осталась, — цедит зло. — Съели мы уже, пуд соли. Была у него истинная.

Вскидываю изумленный взгляд.

— Но как же… Сева говорил, единственная и на всю жизнь.

— Так на всю жизнь и была, единственная— то. — Глаза смотрят с мукой и колюче одновременно. — Умер он, однажды. Кощей вернул, на мольбы Олега, заплатив слишком высокую цену. Повторить больше не выйдет. Так что ты для него, для всех нас — подарок Богов, не иначе. Не то что та…

На глаза вновь набежали слезы. Смаргиваю, пытаясь прояснить зрение, но только лишь ускорила их падение. Две крупные слезинки сорвались вниз, прокладывая по щекам мокрые дорожки.

— Та? — сердце ухает куда— то в пятки, а к горлу подкатывает тошнота, кислая и липкая, покрывающая тело холодным ознобом, ну точно как от тех бабкиных пирогов.

— Юля, — добивает он именем.

— Юля, значит…

Велька рассказывает, а моя фантазия, на которую я никогда не жаловалась, рисует картинки, больше похожие на кадры кино, ужасной жизненной драмы, целой трагедии, что разворачивалась прямо в этом доме, на этом самом крыльце при свидетелях, молчаливых, тихо вздыхающих по углам… Неужели Сережа мог быть таким? Мягким, смеющимся, счастливым? И правда устроил праздник в ее честь? Перед глазами горят ритуальные, праздничные костры, опаляющие душу искрами ревности. Да, все в прошлом, похожая по словам Вельки “как две капли воды” на меня Юлия ушла, бросила, растоптала и вместе со злостью на незнакомку во мне плещется дикая пламенеющая разномастными примесями, пожалуй, совешенно неуместная ревность. Чудной коктейль эмоций, которые испытываю впервые. Зябко веду плечами, хотя послеобеденное солнце нещадно припекает макушку.

Когда волчонок замолкает, я устало бормочу, больше для себя, не хочется расстраивать не по годам мудрого парня, но он всё равно слышит:

— Актриса на главную роль пусть и сменилась, а декорации те же…

— Не то ты слышишь, Маша, — отчаянно выкрикивает он, хлопая по ступеньке кулаком. — Скажи честно, ты любишь его?

— Люблю… — бормочу тихо, — скажу тебе как взрослому, раз у нас с тобой такой разговор. Знаешь, люди слишком часто бросаются этими словами, не задумываясь об их истинном значении! Любовь путают с привязанностью, страстью или влечением. Сережа и я… Вот это все, между нами есть. Но любовь — это нечто большее. Она заставляет забыть обо всем на свете. И, в отличии от других чувств, не проходит, а только растет в нашем сердце, ощущается во всем… освещает солнцем даже самый пасмурный день, излечивает все тяжелые раны и болезни… ну как я могу в этом признаться?

Поднимаюсь с насиженного места, собираясь пойти… сама не знаю куда.

— Очень простой вопрос, — Велислав поднимается следом, тянет меня за руку, — Пойдем, Маша, покажу тебе что-то. А вот то, о чем ты сказала, на самом деле просто, как в жизни волка, так и в жизни человека. Люблю или нет. Вот я, — тычет себя кулаком грудь. — Люблю тебя, с первых минут в том храме. Моя душа с твоей повязана навеки. Где бы ты ни была, я готов за тобой… на твой зов из собственной шкуры… — все же сбивает, вздыхает. — К тебе! Видишь! И не стыдно мне ни капли, язык не проглотил.

— Эх, Велька. Потому что ты, каким бы взрослым ни был, всё равно ещё ребёнок. Подрастёшь и станет сложнее, поверь.

— И чо? — как будто даже что-то звериное, хриплое проскальзывает в голосе. — Вот так нас бросишь?

Насколько же наша жизнь полна неожиданностей? Вроде бы идет своим чередом, и ничего нового в ней не предвидится, происходит что-то, на первый взгляд совершенно обыденное, и в одно мгновение переворачивает всё с ног на голову. Вот так и мой приезд в “Кости”.

— Не смогу, — на мгновение прикрываю глаза, признаваясь ему одному и всему навьему разом.

Лес подхватывает слова, несет их вестью вместе с ветром, путает в листве, перешептывается с птицами. Они гомонят, срываются с насиженных мест, спеша разнести подслушанное дальше.

Сплетники.