Волчья Ягодка

56.1

Как тебя такую отпустить. Сколько угодно можно убеждать себя, что каждый имеет право на выбор, честный, выверенный и без давления. Но нет во мне столько благородства, как хотелось бы. А если б было, я бы не пользовался вот сейчас твоей слабостью.

Зеленые глаза смотрят как будто насквозь прошивают, расфокусированный, ошалелый взгляд, приоткрытые губы рождают протяжный стон, когда выпустив ее ладонь, задираю платье, чтобы пробраться под черную тонкую ткань трусов. Мною купленных.

— Все тебе новое купим, Марья. Чтобы ничего чужого на тебе не оставалось. Ясно? — обещание это, больше похожее на угрозу, глохнет в ее гортанном стоне, когда касаюсь наконец пальцами горячей промежности. Слегка только подразнил, а уже такая мокрая. Ловлю ее стоны губами, впервые за вечер дорвавшись до суетливой жадности рта.

Разомлевшая от ласки Марья отчаянно пытается пробраться руками мне под рубаху. Тянет на себя ткань, кусает мои губы, недовольная тем, что не удается выудить края из пояса брюк. Почти победив, судорожно стягивает тряпку, дернувшись от того, что мои пальцы проскальзывают внутрь нее. Выпустив рубаху, отчаянно хватается за мои окаменевшие плечи, привстает на цыпочки, чтоб удобнее самой подстраиваться под толчки.

Недовольно, почти как настоящий зверь рычит, когда не дав ей разрядки, выуживаю ладонь. Марья распахивает глаза. Дождавшись облизываю руку пахнущую ее желанием. Слизываю с пальцев, с трудом усмиряю дыхание, любуюсь ее растрепанным видом, прежде чем повернуть к себе спиной. Прихватываю зубами изгиб шеи, оттягиваю вбок голову, захватив растрепанную косу в кулак.

Распластанная на двери ладонь ее напрягается сильнее, когда, нетерпеливо, устав вконец сдерживаться, задираю выше подол.

— Сережа… — то ли просит, то ли просто ласкает словами. Люблю, как звучит мое имя ее голосом. Особенно вот так, хрипло и с дрожью.

Где уж тут держать контроль над собой и зверем. Аккуратный зад ложится в мои ладони, как будто под них отлит самой природой. Насаживаю ее на себя резко и жадно, оглушенный этими ощущениями, не сразу осознаю, почему дергается из рук.

— Прости душа моя, — ухнул с голодухи. Виноват. Довела до чего, что последние мозги усохли.

Стиснув зубы, держусь, давая ей привыкнуть. Выплевываю порциями воздух, без разбора целую лопатку. Марья прогибается навстречу и самоконтроль, положенный всем оборотням оспытается битым стеклом реальности на ее оттопыренный зад, серебрится в отсвете луноцвета капельками пота на пояснице.

Перед глазами плывет. Не вижу и не чую ничего, только жар ее тела, запах ее, самый вкусный в мире и светлые локоны, обвившие мой кулак.

Марья мычит, царапая в нетерпении древесину, тычется навстречу, обдает волнами дрожи и удовольствия. Уложив руки на талию, не даю ей вывернуться. Под ладонями ритмично пульсирует спазмом мышц впалый ее живот.

Ощущать ее удовольствие и быть его причиной — наслаждение, может, даже более яркое, чем ловить отголоски пережитых эмоций. Нуждается во мне. Пусть вот так, чисто физически, но до тоскливого скулежа. Хочу быть ей нужным. Хоть как. Главное на всю жизнь.

Догнав Марью за пару резких толчков, роняю лоб на изгиб плеча, мазнув ватными губами по влажной, прохладной коже, лениво поглаживаю бессильно обвисшую вдоль тела руку. Дышит часто и поверхностно, все ещё подрагивает телом. Расстегнутое платье оголяет половину спины, прохлада лижет кожу и мелкая рябь гусиной кожи ползет вдоль позвоночника.

С трудом сглатываю вязкий ком слюны, чтобы смочить иссушенное тяжелым дыханием горло. Сердце продолжает гулко, усиленно биться в грудину. Кажется, что стучит ей прямо в острую лопатку.

Ты думала все красиво будет, да, Машенька? А я как зверь… Накинулся, едва порог перешагнули… Весь дом наш, а я тебя у двери, не раздев даже. Разворачиваю ее к себе, всматриваюсь в лицо, сам не знаю, чего жду. Прощения?

Обвожу пальцами губы, оглаживаю скулы и подбородок.

Не того ты ждала, душа моя?

Тяжелая пятерня раненой руки ложится ей затылок. Порез уже не кровит, но ощущения все равно не самые приятные. Перебираю светлые волосы пальцами, стараясь лишний раз не тервожить рану.

— У тебя же рука, Сережа… — нашла о чем вспомнить, глупая. Будто мысли мои услышала.

— Целых две, — усмехнувшись вздыхаю. Кое— как поспешно застегивая брюки, прежде, чем подхватить Марью на руки. Не хватало еще вместе с нею рухнуть с лестницы из— за спущенных штанов.

— Надо обработать, — от толчка ногой дверь в большую спальню, раньше родительскую, а теперь мою, легко поддается. Опускаю свою ценную ношу на кровать и нависаю сверху. Не сдерживаясь, поддаюсь желанию целовать ее снова и снова пока губы не опухнут, как разваренные пельмени.

— Рука же, Сережа… — вот ведь упрямая девчонка! Марья толкается ладонями в плечи, явно намереваясь встать.

— Поцелуй и все пройдет, — тихий смех глохнет в поцелуе.

Ты же так пробовала уже лечить? Мне все понравилось. Вот уж и кровь свернулась пока мы с тобой тут любились.

— Ненасытный ты какой, — несмело шутит Марья, а у самой вон уже опять дыхание ни к лешему.

— Так ведь ты мне задолжала, душа моя. Первое, второе, третье и компот.

Резко подавшись вперёд виснет на плечах, аж едва не падаю на нее сверху от неожиданности.

— Так ведь я готовлю ужасно… — от ее дыхания на шее, тело сводит тягучей судорогой.

— С твоих рук и волчью ягоду есть буду, Машенька. Добровольно.