Сегодня ты моя

Глава 32

Ольга проснулась рано, когда мягкий свет рассвета уже пробивался сквозь плотные шторы каюты. Тело ощущалось усталым, но не от физической нагрузки — от внутреннего напряжения, от мыслей, что, словно назойливые мухи, кружили вокруг одного имени.

Тимур.

Вторые сутки — ни одного сообщения. Ни намёка, ни короткой фразы, ни приказа, ни вопроса. Пустота. И чем дольше длилась тишина, тем сильнее она ощущала… отсутствие. Словно его взгляд, его тяжесть в пространстве каюты всё ещё были здесь — но без него воздух стал холоднее.

Она выдохнула, откинув одеяло, провела рукой по лицу, будто стирая остатки сна и… воспоминаний. Но не смогла. Всё всплыло вновь: его слова, его взгляд, касание пальцев, лёгкое давление на шею — и то, как он понял. Понял то, что она столько лет тщательно скрывала. Это знание прожигало её изнутри.

Ольга быстро собралась — спортивный костюм, хвост, бутылка воды. Решительно направилась в спортзал. Механические движения — бег, гантели, удары по груше, снова бег. Всё по привычке. Но разум не подчинялся, он тянулся туда, где его нет. Каждое воспоминание о нём было как прикосновение — яркое, живое, заставляющее сердце биться чаще.

И самое страшное — она чувствовала. Чувствовала его. Где-то там, далеко, будто между ними сохранилась невидимая связь, и это сводило с ума. Она не могла объяснить, но знала: с ним что-то происходит. И этот иррациональный страх за мужчину, которого она должна была ненавидеть, только сильнее рушил её внутренние стены.

После тренировки Ольга вернулась в каюту. Душ. Тишина. Она стояла у зеркала, глядя на собственное отражение — в глазах усталость и странная, тянущая тоска.

На стук в дверь она откликнулась не сразу.

— Войдите.

Появилась Марина — немолодая горничная, с мягкими чертами лица и внимательным взглядом. Она принесла чистые полотенца и задержалась у порога.

— Простите, но вы со вчерашнего дня почти ничего не ели, — осторожно начала она. — Вы плохо выглядите. Может быть, вам принести что-нибудь лёгкое?

Ольга чуть заметно улыбнулась, натянуто, но без раздражения.

— Не беспокойтесь, Марина. Просто... переутомилась.

Марина не поверила, но промолчала. Ольга вдруг подняла взгляд, как будто приняла внутреннее решение:

— Скажите, можно ли достать холст и краски? Акварель, масло — неважно.

Женщина удивлённо моргнула, потом оживилась:

— Конечно, могу распорядиться, чтобы всё принесли. И... всё-таки, может быть, покушаете что-нибудь?

Ольга вздохнула, посмотрела в окно, где утреннее солнце едва золотило линию моря.

— Хорошо, но только немного, — тихо сказала она.

Марина кивнула, вышла, а Ольга осталась одна.

Тишина вернулась, но теперь она была не пуста — в ней слышалось дыхание, отголосок чего-то большего, словно в глубине души всё ещё звучал его голос.

Он вернётся. Она не знала почему, но была уверена в этом.

Холст и краски принесли почти сразу, словно кто-то предугадывал её желание. Вместе с ними прикатили небольшой столик — на нём стояли блюда с лёгкими закусками, ягодные пирожные, и целый поднос с чайником и чашками. Запах свежезаваренного ягодного чая наполнил каюту мягким, уютным ароматом — почти домашним, таким, которого ей давно не хватало.

Ольга устроилась прямо на полу, подогнув ноги и установив холст на мольберт. Белоснежная поверхность манила к себе, обещая покой и забвение. Взяла кисть, сделала первый мазок — и будто переключатель в голове щёлкнул. Всё исчезло. Мысли, тревоги, воспоминания. Осталась только краска, движение руки и лёгкое дыхание, выравнивающее ритм сердца.

Рисование всегда помогало. Это было её способом не упасть в пропасть. С каждой линией становилось легче, мазки ложились идеально — будто в них жила своя внутренняя логика, как музыка, в которой всё подчинено ритму.

Время утратило смысл. Минуты растворялись, а свет за окном становился мягче, теплее. Когда она наконец отстранилась, чтобы посмотреть на результат, на холсте был мужчина — высокий, с опущенной головой, будто скрывающий лицо ладонями.

Вокруг него струились алые ленты — то ли кровь, то ли символ боли и страсти, сплетающиеся с его телом.

Ольга провела кистью по краю, задумчиво щурясь.

— Волосы темнее, — пробормотала она. — Да, так будет правильнее…

И только потом осознала, что черты лица, даже сквозь нечеткие линии, всё больше напоминали его. Тимура. Сердце сжалось, дыхание сбилось. Как будто этот образ сам вырвался из подсознания, как признание, которое она не хотела озвучивать.

Тело отозвалось мгновенно. Жар прокатился волной, скользнул по коже, собрался внутри, внизу живота, превращаясь в плотный, почти болезненный узел. Она отложила кисть, зажмурилась, будто пытаясь отогнать наваждение. Но это не помогло — память о его голосе, о том, как близко он был, о взгляде, от которого хотелось дрожать, — всё вернулось.

Почувствовав усталость, Ольга убрала краски, тщательно промыла кисти и отправилась в душ. Холодная вода должна была вернуть ясность, но лишь подчеркнула внутренний огонь, который никак не хотел гаснуть.

Когда она легла в постель, белые простыни казались ледяными. Комната была слишком тихой, кровать — слишком большой. И в этой тишине ей чудился его голос, тёплый и опасный.

— Ты дрожишь, Ольга...

Она закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе просто чувствовать. Без контроля. Без расчёта. Просто быть живой — и ждать.