Сегодня ты моя

Глава 47

Ольга вернулась в галерею уже под вечер — когда город снаружи затихал, а в залах, где днём звенели шаги посетителей, теперь стояла глухая, вязкая тишина. Она прошла вдоль стен, мимо картин, словно мимо свидетелей — равнодушных, неподвижных, но всё видящих. На мгновение остановилась, провела ладонью по холодной раме — и пошла дальше, к своей маленькой комнате в глубине здания.

Это помещение когда-то было кладовой, потом комнатой отдыха, а для Ольги стало чем-то вроде убежища. Здесь пахло краской, лаком, бумагой и пылью старого дерева. Всё просто: узкая кровать, стол, пара полок, маленький умывальник. Ничего лишнего — и всё же это было её место.

Она захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Тяжело. Словно только сейчас позволила себе отпустить всё накопившееся за день.

Сумка полетела на пол с глухим стуком. Ольга подошла к кровати, опустилась на край, потом легла, не разуваясь. Потолок перед глазами качнулся, будто мир немного потерял равновесие.

Достала смартфон — привычное движение, почти автоматическое. Экран вспыхнул, осветил лицо мягким светом. И тут же пальцы замерли.

Хотелось позвонить Тимуру. Просто услышать голос. Без повода, без нужды. Услышать его спокойствие, уверенность, ту странную теплоту, которая пробивалась сквозь сталь в его тоне. Он был как заноза — болезненно, глубоко, но живой напоминанием о том, что она всё ещё может чувствовать.

Она стиснула зубы, откинула телефон в сторону. Глупость. Стоит выкинуть из головы этого мужчину — с его опасными взглядами, сдержанной силой и умением видеть в ней то, что она сама боялась признать.

Но сколько бы она ни твердила себе эти слова, внутри теплилось другое: воспоминания о круизном лайнере. О ветре, солёном воздухе, тихих разговорах на палубе ночью, о том, как впервые за долгое время она смеялась по-настоящему.

Ольга повернула голову. На столе у стены стоял букет — роскошный, безупречный, почти вызывающий. Красные розы, распустившиеся, как языки пламени.

Она смотрела на них долго, будто пытаясь понять — зачем он это сделал. И почему от этого в груди стало немного теплее.

Закрыв глаза, она позволила себе расслабиться. Сон подкрался тихо, мягко, накрыл, как тёплое одеяло. Последнее, что она успела почувствовать, — это лёгкий аромат роз, смешанный с запахом краски. И где-то на грани сна — будто шёпот: «Ты помнишь, как это — дышать?»

Первая неделя после возвращения пролетела стремительно, будто кто-то ускорил время. Дни сливались в одно целое — звонки, встречи, документы, счета, планирование выставок. Ольга будто снова входила в привычный ритм, пытаясь убедить себя, что всё под контролем, что всё как раньше.

Каждое утро в галерею приходил курьер — всегда один и тот же. Вежливо кивал, оставлял очередной букет и исчезал, будто растворяясь в шуме города. Цветы — лилии, розы, орхидеи, даже редкие ирисы — постепенно заполнили пространство галереи. Они стояли в вазах у окон, у лестницы, на стойке администратора. Их ароматы смешивались, наполняя залы едва ощутимым дыханием весны, даже несмотря на промозглую осень за окнами.

Раньше Ольга не задумывалась, как сильно ей нравятся цветы. Они казались ей чем-то излишне сентиментальным, почти показным. Теперь же она ловила себя на том, что задерживается у каждого букета, невольно улыбается. И понимала — это было единственное напоминание о нём.

Тимур не звонил. Не писал. Не появлялся. Будто исчез — растворился в воздухе, как мираж. Но ощущение его присутствия не покидало. Стоило Ольге пройти мимо окна, и ей чудилось, будто вдалеке мелькнула знакомая фигура. Стоило взять в руки чашку кофе — и вспоминалось, как он смотрел на неё тогда, в купе, с лёгкой усмешкой. Он словно был рядом — в воздухе, в тишине, в ней самой.

Следующие две недели растянулись мучительно долго. Каждый день начинался одинаково и заканчивался одинаково — в бесконечной тишине, где не хватало одного-единственного голоса. Работа уже не спасала. Даже рутинные дела стали раздражать.

Ольга ловила себя на том, что прислушивается к звонкам с особым вниманием, будто надеется услышать его голос. А потом злилась на себя за это.

Она не собиралась идти к нему. Не собиралась показывать, насколько он ей нужен. Не собиралась признавать, что тоскует. Поэтому сосредоточилась на работе с упрямством, граничившим с одержимостью. Проверяла отчёты, составляла каталоги, назначала встречи, организовывала приём спонсоров. Снаружи всё выглядело идеально — сдержанная, собранная, холодная.

Но стоило остаться одной — в пустой галерее, под мягким светом ламп — и Ольга чувствовала, как внутри всё пустеет. Пустота стала её новым спутником. Пустота и запах роз, которые напоминали о мужчине, которого она всеми силами старалась забыть.

Ольга сидела, склонившись над монитором, пальцы машинально набирали цифры в таблице. За окном серело — вечер тихо сгущался, растекаясь по стеклу холодными оттенками. В галерее уже почти никого не было — лишь её шаги и шум вентиляции нарушали тишину.

Дверь открылась без стука. Мягко, уверенно. Как будто вошёл хозяин, а не гость. Она подняла взгляд. Мужчина стоял у порога, отбрасывая на пол тень. Высокий, широкоплечий, с коротко остриженными волосами и ухоженной бородой, в белой рубашке и дорогом костюме, который он держал небрежно, перекинув через плечо. В каждом его движении чувствовалась сила и опасность — не показная, не театральная, а настоящая, как у хищника, что знает себе цену. Сомнений не было — Бурый.

Ольга медленно откинулась на спинку кресла, взгляд стал холодным, неподвижным. Страх прошёл по телу тонкой змейкой — лёгкий, почти физический, как от холода, пробравшегося под кожу. Но она не позволила ему вырваться наружу. Бурый оглядел комнату с тем видом, с каким человек смотрит на то, что когда-то считал своим. Его глаза — тяжёлые, прищуренные — задержались на девушке.

Он подошёл ближе, шаги звучали глухо по паркету.

— Ну вот, — голос у него был хриплый, с металлическими нотками, будто обожжённый сигаретным дымом, — и встретились.

Ольга не шелохнулась. Её взгляд оставался спокойным, почти ледяным. Он усмехнулся, скользя взглядом по её лицу, по застывшим губам, по рукам, сложенным на столе. Он словно изучал её, искал слабое место, ту трещину, в которую можно вставить клин.

— Ты изменилась, — произнёс он, опершись ладонью о край стола. — Раньше бы дрожала при виде меня. А теперь — спокойная, как статуя. Неужели Шмидт так повлиял?

— Уходи, — коротко ответила Ольга, голос прозвучал ровно, без дрожи.

Он усмехнулся снова, чуть склонив голову, и в его усмешке было что-то хищное, как будто ему нравилась её дерзость. Впрочем, он не скрывал раздражения.

— Твоя галерея — странное место для воссоединения, — сказал он, оглядывая стены, увешанные картинами. — Здесь слишком чисто. Слишком… прилично. А ведь я помню, с чего всё начиналось.

— Вы не имеете к этому месту никакого отношения, — спокойно произнесла Ольга, хотя сердце стучало так, что казалось, его услышит весь зал.

Бурый прищурился, опустил взгляд на её руки, потом снова поднял на лицо.

— Ошибаешься, девочка, — тихо произнёс он, — я имею отношение ко всему, что приносит прибыль. А ты — слишком долго жила в иллюзии, что отрезала себя от прошлого.

Она не ответила. Просто смотрела прямо в его глаза. И в этом взгляде не было страха — только усталость и решимость. Бурый склонил голову чуть набок, как будто прислушиваясь к чему-то невидимому, а потом сказал с ленивой улыбкой:

— Посмотрим, сколько продержится твоя храбрость, Ольга.

Он отступил на шаг, оставив в воздухе запах дорогого парфюма и чего-то едва уловимого — опасности. Бурый задержался у двери, будто нарочно давая ей возможность почувствовать облегчение — то самое обманчивое мгновение, когда кажется, что опасность миновала. Он посмотрел на неё через плечо, уголки губ дрогнули, и без слов, с ледяной уверенностью, он вышел из кабинета, оставив за собой густой запах табака и власти. Дверь мягко закрылась.

Ольга, всё ещё сжав пальцы в замок, медленно выдохнула. Воздух в груди был тяжёлым, будто она держала его весь разговор. На секунду показалось, что можно просто сесть, обдумать, позвонить кому-то — Тимуру, может быть. Но мысль тут же отозвалась болью. Нет. Не сейчас.

Смартфон дрогнул на столе — короткое уведомление, обычное, безобидное: «Просьба встретить курьера у входа. Срочная доставка.» Она машинально закрыла ноутбук, взяла телефон и пошла вниз, спускаясь по лестнице. На ходу пыталась убедить себя, что всё это совпадение. Что Бурый просто пришёл запугать, показать власть. Что он не осмелится...

Холодный воздух ударил в лицо, когда она вышла на улицу. Серый асфальт, усыпанный мелким мусором, казался особенно пустым. Напротив, у обочины стоял массивный чёрный внедорожник, окна тонированы, мотор тихо урчал, как зверь на привязи. Дверь была открыта.

Ольга сделала шаг — и замерла. У машины стоял Бурый. Он усмехнулся. Пепел медленно осыпался на землю, и когда он поднял на неё глаза, в них не было ничего человеческого — только холодная усталость и что-то вроде удовлетворения.

— Курьера не будет, — сказал он глухо, почти равнодушно.

Секунда. Тишина. И вдруг — звук, похожий на тяжёлый вдох земли. Мир ослепительно вспыхнул. Огненный удар отбросил Ольгу назад, волна жара хлестнула по коже. Она инстинктивно пригнулась, закрывая голову руками. Воздух вырвало из лёгких, уши заложило, и только через мгновение пришёл звук — глухой, оглушительный рев, треск, как будто рушился сам воздух.

Галерея — её галерея, её убежище, её память — горела. Огненные языки жадно лизали стены, картины плавились, как восковые. Пламя, вырываясь наружу, отражалось в стеклянных витринах напротив.

Ольга, стоя на коленях, смотрела, как все эти годы её жизни превращаются в пепел. Никаких криков. Никаких слёз. Только беззвучное — пусто.

Бурый отбросил чинарик, даже не взглянув на пожар. Сел в машину. Дверь захлопнулась. Мотор рыкнул, и внедорожник плавно уехал, растворяясь в дыму, будто его никогда не было. А Ольга всё стояла, прижимая ладони к лицу, чувствуя вкус копоти на губах. И вдруг поняла — больше нечего терять. И что теперь она действительно свободна.