Сегодня ты моя

Глава 37

Тимур тихо открыл дверь — мягкий свет настольной лампы ложился на пол, отбрасывая длинные тени.

Ольга сидела в кресле, неподвижная, с пустым взглядом, устремлённым в никуда. На ней были сухие джинсы и серое худи, но волосы всё ещё влажные, отдельные пряди липли к шее и вискам. В комнате стояла тишина — та, что бывает после шторма, когда звук волн ещё гулко отзывается где-то в памяти.

Тимур на секунду задержал взгляд на картине, прислонённой к стене.

Он узнал себя сразу — тусклое, хищное изображение, будто сотканное из боли и гнева. Красные ленты рвались от фигуры, словно кровь изнутри. Он невольно напряг челюсть, но ничего не сказал.

Подойдя ближе, он опустился на одно колено рядом с креслом.

— Как ты? — тихо спросил он.

Ольга чуть повернула голову. В её взгляде на миг мелькнуло что-то живое — вспышка, похожая на ярость или отчаянное желание снова почувствовать, что она жива.

— Всё нормально, — ответила она негромко. — Мне просто нужно сто грамм и караоке.

Он попытался улыбнуться — не получилось. Его рука сама собой потянулась коснуться её плеча, но Ольга едва заметно вздрогнула, и Тимур отдёрнул ладонь.

— Ладно, — сказал он, выпрямляясь. — У меня есть идея получше, чем караоке.

Ольга нахмурилась, но всё же поднялась, не задавая лишних вопросов. Её шаги были чуть неуверенными, но в них уже появлялось что-то упрямое — словно внутри начинало разгораться упрятанное под слоем страха пламя.

Они спустились по лестнице — тёмные коридоры лайнера эхом отзывались под их шагами. На палубе второго класса распахнулись двери в большой зал — место, где раньше проходили дискотеки и вечеринки. Зал был пуст, но прожекторы под потолком мерцали мягким светом, а сцена в дальнем конце манила пространством и тишиной.

— Сегодня она твоя, — сказал Тимур, чуть кивнув в сторону сцены.

Ольга на мгновение задержала взгляд на нём — в её глазах впервые за этот вечер мелькнула слабая улыбка. Она не стала колебаться, уверенно прошла через зал и направилась к звукорежиссёру, будто знала, что будет делать дальше.

Загремела музыка — первые гитарные рифы ударили, словно раскат грома, пробив воздух. Бас дрожал в стенах, прожекторы вспыхнули, и на сцену шагнула Ольга.

Она больше не казалась ни растерянной, ни уставшей. Каждый её шаг, каждое движение было наполнено внутренним надрывом, той силой, что рождается только из боли. Голос — хрипловатый, надломленный, но мощный — заполнил зал.

Тексты были её. Не попсовые куплеты, не банальные слова — оголённые нервы, переведённые в музыку. В них звучала боль, горечь, и что-то вроде презрения к самому чувству, которое люди называли любовью. Она пела о предательстве, о лжи, о том, как «люблю» становится оружием, и как от него не остаётся ничего, кроме пустоты.

Тимур стоял у стены, руки в карманах, взгляд не отрывался от сцены. Он слушал — и ощущал, как в груди поднимается тяжесть. В Ольге словно что-то треснуло, и наружу вырвалось всё, что она сдерживала. Её самоконтроль, некогда железный, исчез. Она пела так, будто рвала из себя последние нити, связывавшие её с прошлым.

Тихие шаги за спиной — и рядом возникла Лукерья.

— Тимур Андреевич, — сказала она негромко, — список сотрудников готов, я уже отправила вам на почту.

Он кивнул, не отрывая взгляда от сцены.

— И ещё... — продолжила Лукерья чуть тише. — Ольга отказалась разговаривать с психиатром. Но с ней... точно не всё в порядке.

Тимур медленно выдохнул, сжав пальцы в кулак.

— Я вижу, — коротко ответил он.

— Я сменила всех сотрудников, ответственных за её безопасность, — добавила Лукерья, ровным голосом. — Теперь наблюдение круглосуточное, посменное.

— Хорошая работа, — сказал он, наконец обернувшись к ней.

— Начинать разработку по Бурому? — уточнила Лукерья, уже деловая, без тени эмоций.

— Завтра привезут людей, — ответил Тимур. — Начинай.

Она коротко кивнула и, не произнеся больше ни слова, исчезла в тени коридора. А Тимур снова повернулся к сцене. Ольга стояла под светом прожекторов, растрёпанная, с блестящими от пота висками, и кричала в микрофон последние строки своей песни — будто вырывала из себя всё, что когда-то было её сердцем.

Музыка становилась всё злее — ритм ускорялся, гитары будто рвали воздух, барабаны били в сердце.

Ольга пела, почти крича, выплёскивая из себя всё, что копилось слишком долго. В каждой ноте была боль, в каждом слове — вызов.

Тексты становились резче, агрессивнее, но слушатели были в восторге — кто-то хлопал в такт, кто-то поднимал руки вверх, кто-то просто стоял, не в силах отвести взгляда.

Тимур не двигался.

Он смотрел на Ольгу и чувствовал, как поднимается в груди что-то странное — смесь восхищения, жалости и внутренней боли.

Она словно рассыпалась на глазах — не физически, а внутри, по тем невидимым трещинам, что годами держались только за счёт силы воли.

Он не понимал — почему она не прошла тогда прослушивание. У неё был голос, от которого мурашки шли по коже, голос, способный пробить любую броню.

Она могла добиться успеха, могла стоять на большой сцене, а не на временном подиуме корабельного зала...

Но, возможно, именно потому и не прошла — слишком живая, слишком настоящая. А таких боятся.

Последняя строчка сорвалась — голос дрогнул, будто что-то внутри оборвалось. Ольга опустила микрофон и быстро ушла со сцены, не глядя в зал, не дожидаясь аплодисментов.

Тимур выждал несколько секунд, потом тихо направился следом. Прошёл коридор, поднялся на верхнюю палубу, где ночной ветер играл парусами огней. И там, у самой кормы, он увидел её.

Ольга сидела на скамейке, ссутулившись, обняв себя руками. Волосы колыхались на ветру, а в тишине слышалось только далёкое гудение лайнера.

Тимур остановился, оставаясь в тени. Не стал подходить. Просто стоял, глядя на неё и понимая, что ей нужно немного времени — чтобы собрать себя по частям.

Чтобы снова стать той, кем она была. Или хотя бы убедить себя, что может.