Сегодня ты моя

Глава 46

Квартира встретила её всё тем же запахом — варёного картофеля, поджаренного масла и дешёвых духов, которые Антонина Фёдоровна щедро выливала на себя, будто этим могла скрыть старость. В прихожей тикали старые часы, знакомо поскрипывали половицы, и всё это казалось невыносимо чужим.

Из кухни доносился гул голосов и звон посуды. Степан, его мать и отец сидели за столом, лениво ужинали, как будто ничего не случилось, как будто не было месяцев молчания, как будто её исчезновение было для них всего лишь неудобной паузой.

Когда Ольга появилась в дверях, тишина обрушилась мгновенно. Три пары глаз — испуганных, недоверчивых, растерянных — уставились на неё.

— Успели соскучиться? — холодно бросила она, с лёгкой усмешкой, в которой слышался сарказм и усталость.

Степан выронил вилку, шумно отодвинул стул, будто не верил глазам.

— Оль... Господи, ты... ты жива?! — Голос дрогнул, руки растерянно поднялись, словно он собирался обнять, но так и не решился.

Ольга прошла мимо, не обращая внимания, и направилась в свою комнату. Каждое движение было спокойным, выверенным, но в нём чувствовалась холодная решимость.

Она достала из шкафа спортивную сумку — ту самую, с которой когда-то уехала на первое прослушивание, с мечтами и верой, что мир добрее, чем кажется. Теперь в ту же сумку ложились сложенные вещи, аккуратно, но быстро: несколько комплектов одежды, тетрадь с набросками, старый планшет, наушники. Всё, что ещё принадлежало ей.

За спиной послышались торопливые шаги.

— Оля, подожди, — Степан влетел в комнату, растерянно, с наигранной заботой. — Мы... мы думали, что ты погибла! Я искал тебя, честно!

Она обернулась, глаза — ровные, холодные, янтарные, словно выжженные до золы.

— Ложь, — спокойно ответила она. — Можешь оставить её при себе.

Он замер, будто получил удар.

— Я... я правда волновался, — выдохнул он, но в голосе не было уверенности, только жалкое эхо попытки оправдаться.

Ольга застегнула сумку, поставила её на пол, посмотрела на него с лёгкой усталостью:

— Если бы волновался — не трогал бы мою галерею. Не приходил бы с Антониной Фёдоровной «наводить порядок». — Она чуть наклонила голову, глядя на него снизу вверх. — Я видела отчёты. Видела переводы. Видела, как вы пытались прикрыть сделки Бурого через мои счета.

Степан открыл рот, но слова так и не нашлись. В дверях показалась его мать — надменная, с натянутой улыбкой, но в глазах — тревога.

— Мы просто хотели тебе помочь, девочка, — произнесла она сладко.

Ольга медленно выпрямилась, взяла сумку и направилась к двери, не глядя больше ни на одного из них.

— Слишком поздно, — тихо ответила она. — Теперь я сама решу, кому позволю помогать.

Она надела пальто, щёлкнула замком сумки и вышла в коридор. За спиной повисла мёртвая тишина — такая, что даже часы перестали тикать.

А когда дверь за ней закрылась, Степан понял: «В этот раз она не просто ушла. Она ушла навсегда».

— Что стоишь, как столб? — раздражённо бросил отец, хмурясь из-за очков. — Давай, звони. Пусть Бурый сам разбирается с этой проблемой.

Степан дёрнулся, будто его ударили током. Он не хотел, но спорить не посмел. Пальцы дрожали, когда он достал смартфон из кармана. Экран мигнул, отразив его побледневшее лицо. Он медлил, глотал сухость, прокручивал в голове, что скажет, как скажет — но всё равно набрал знакомый номер.

Первые гудки тянулись, будто петля затягивалась на шее. Потом — короткое, тяжёлое «Да», хриплое и жесткое, будто кто-то говорил, сжимая зубы.

— Э… это я, Степан, — он сглотнул. — Она… вернулась. Ольга. В городе. Живая. Ушла из дома, скорее всего в галерею. Больше ей некуда…

На том конце раздался тихий смешок, глухой, будто с глубины глотки. Потом — смех, жесткий, неприятный, от которого у Степана похолодела спина.

— Стукачество, — произнёс Бурый почти ласково, но в этом звуке было что-то мерзкое. — Вот твоё главное качество, Стёпа. Молодец.

Связь оборвалась. Степан стоял с телефоном в руке, глядя в экран, где ещё мигала надпись «вызов завершён». Пальцы дрожали так сильно, что он едва не выронил аппарат. Сердце колотилось в груди, будто стремилось выскочить наружу.

Он тяжело сел за стол, закрыл лицо руками. Казалось, стены квартиры нависают, давят, не оставляют воздуха. Бурый. Его голос был как приговор. Неизбежный, безжалостный. Шмидт — тот, по крайней мере, говорил спокойно, холодно, рассудительно. Даже отпустил, дал шанс. А Бурый… Бурый никогда не прощал.

Степан знал, что теперь он между двух огней. И оба — смертельно опасны.