Сегодня ты моя

Глава 44

Едва лайнер коснулся причала, в динамике коротко треснуло, и голос Лукерьи, обычно спокойный, прозвучал чуть ниже, чем обычно:

— Тимур… Еркова исчезла.

Он поднял взгляд от планшета, в котором просматривал последние сводки, и на мгновение просто не поверил услышанному.

— Как исчезла?

— По камерам видно, что она прошла по старым “слепым” зонам, — сухо, почти официально доложила Лукерья. — Тем, что существовали до моего назначения. Но, — она сделала короткую паузу, — я их давно перекрыла. Еркова об этом, очевидно, не знала.

Тимур кивнул. Словно всё внутри него сжалось, но на лице не дрогнул ни один мускул.

— Значит, решила уйти тихо, — тихо произнёс он, скорее для себя, чем для Лукерьи.

— Без предупреждения, — подтвердила она. — Как тогда.

Он закрыл планшет, взял пиджак с кресла. Несколько секунд стоял, глядя в иллюминатор, где город уже расплывался в дымке утреннего света, и только потом ответил:

— Спасибо, Лукерья. Дальше я сам.

Машина уже ждала у выхода из терминала — чёрный седан, приглушённый блеск металла, водитель откинул дверь, не говоря ни слова. Тимур сел на заднее сиденье, коротко приказал:

— В офис.

Город за стеклом жил своей суетой: шум улиц, поток людей, бесконечные витрины. Всё то, что раньше наполняло его азартом, теперь казалось тусклым.

Он достал телефон, пролистал список контактов и, не раздумывая, нажал на нужный номер.

— Доброе утро, — произнёс он ровно. — Мне нужно историческое здание. В центре. Неважно, сколько.

На другом конце что-то спросили, и он спокойно добавил:

— Да, срочно. Проведите сделку. Пусть всё будет чисто.

Когда связь оборвалась, Тимур откинулся на спинку кресла. Сердце билось глухо и ровно, будто отмеряя время.

В офисе его встретил привычный запах кофе, блеск стекла, отражения мониторов. Ассистент передал стопку бумаг. Он открыл их механически — отчёты, графики, цифры. Всё так же, как всегда. Всё идеально выстроено.

Только где-то в этом безупречном порядке зияла пустота — такая же, как в купе тогда, когда дверь за ней захлопнулась впервые.

День тянулся бесконечно. Бумаги мелькали перед глазами, подписи ложились одна за другой, но Тимур почти не видел строк. Он ловил себя на том, что не читает документы — просто ставит подписи машинально, а мысли всё время возвращаются к Ольге.

К полудню он поднялся из-за стола, подошёл к стене, где недавно повесили её картину. Ту самую — с мужчиной, чьё тело опутано алыми лентами, а лицо скрыто в ладонях. На чёрно-белом фоне красный цвет будто жил своей жизнью: тек, как кровь, горел, как пламя.

Он долго смотрел, не мигая.

— Связан, но улыбается, — тихо произнёс он, вспоминая её голос. — Потому что цепи — внутри.

Теперь, глядя на эту работу, он чувствовал, что она писала не о вымышленном человеке. Она писала о себе. О том, как держала боль под кожей, как скрывала страх за спокойной улыбкой.

Он прошёлся по кабинету, остановился у окна, где город клубился в дымке. Она ушла. Опять. И, возможно, именно поэтому ему стало ещё труднее дышать.

Картина наполняла пространство её присутствием. Он будто ощущал запах её краски, слышал мягкий шорох кисти по холсту, её сосредоточенное дыхание. Всё, что она не сказала, она оставила здесь — в этой алой энергии, разрывающей тишину.

Он вернулся к столу, включил монитор. На экране — отчёты о переговорах, контракты, цифры. Но между цифр проступал её силуэт. Он вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Не сбежишь, — сказал он едва слышно. — Не от себя, не от того, что между нами.

Он понимал, что не имеет права её удерживать. Но также знал — эта женщина уже изменила всё, что было выстроено годами.

И если однажды она вновь появится на пороге — он будет готов.

А пока… пусть висит картина.

Единственное место, где она всё ещё с ним.

Тимур сидел в тишине, пальцами постукивая по краю стола — привычное движение, когда мысли не давали покоя. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, рассекало воздух тонкими полосами света, ложилось на картину. Красные ленты на ней будто зашевелились, живые, пульсирующие, как кровь из старой раны.

Он поднялся, подошёл ближе. Провёл ладонью по стеклу, не касаясь краски, — просто хотел ощутить хоть что-то от неё.

— Почему ты не сказала ни слова на прозание? — шепнул. — Хоть одно слово, Ольга…

Ответом была тишина. Но тишина у него в кабинете больше не была пустой — она дышала ею.

На столе мигал телефон — отчёты, уведомления, новые задачи. Он нажал «отбой». Всё это было неважно. Даже Силарский с его интригами, даже Бурый с угрозами. Всё, что происходило вокруг, казалось тусклым по сравнению с тем внутренним чувством, что оставила после себя Еркова.

Он сел, достал из ящика серебряную зажигалку, щёлкнул. Пламя вспыхнуло на мгновение и погасло.

— Ты хотела сцену, — тихо сказал он, глядя на огонь. — Так получай. Мир — твой зрительный зал. А я… я просто зритель, которому запретили аплодировать.

Секретарь осторожно постучала.

— Тимур Аркадьевич, документы по проекту готовы. Подписать?

— Оставь, — коротко ответил он. — Позже.

Когда дверь закрылась, он снова взглянул на картину. Он вдруг понял, почему выбрал именно её для кабинета. Не потому что она гениальна — хотя, безусловно, была. А потому что в ней — его собственное отражение. Те же внутренние ленты. Те же раны, только спрятанные глубже.

Он медленно прошёлся по комнате, остановился у барной стойки, налил себе виски, глотнул. Алкоголь не помог — наоборот, усилил боль.

На телефоне всплыло уведомление: новый объект найден, рядом с ним имя — Ринат. Значит, всё идёт по плану.

Он выключил экран и снова повернулся к картине.

— Если думаешь, что я просто отпущу, — произнёс он тихо, но уверенно, — ты плохо меня знаешь, Ольга.

Пламя в его взгляде было ровным, холодным. Он не собирался ломать её волю — он хотел вернуть её так, как она заслуживает: по-настоящему, без лжи, без давления. Пусть сама придёт. Но он позаботится, чтобы ей было куда вернуться.

Он взял телефон, набрал короткий номер:

— Алексей, насчёт здания… ускорь оформление. Хочу, чтобы ремонт начали сразу.

— Какое именно, Тимур Аркадьевич?

— Галерея. — Он сделал паузу. — Название оставляем прежнее.

Повесив трубку, он подошёл к окну. Внизу шумел город, играли огни. В воздухе пахло осенью и началом чего-то нового — ещё не случившегося, но уже неизбежного.

Он снова взглянул на картину. Красные ленты словно ожили в солнечных отблесках — как предвестие того, что судьбы их ещё сплетутся.